Кроме того, я не мог сопоставить описания, книги и образы архитекторов американских городов с собственным непосредственным опытом. И хотя еще в юности меня обвиняли в чрезмерной книжности, на самом деле я всегда тяготел к непосредственному изучению и опыту; может быть, поэтому я не утратил целиком своих связей с Ломбардией и до сих пор могу соединять старые чувства с новыми впечатлениями. Как бы то ни было, я видел, что официальная критика не поняла Америку и, что еще хуже, вообще не обращала на нее внимания: она занималась только трансформацией и применением архитектуры интернационального стиля в США; это же относилось и к антифашизму, и к проблематике подлинно современного города, и ко множеству других замечательных вещей, примеры которых социал-демократическая культура вечно искала, но так и не нашла.
Однако не секрет, что нигде модернистская архитектура не потерпела такого краха, как в США; если уж изучать пересадку и трансформацию стиля, их следует искать в великой парижской архитектуре боз-ара, в академической немецкой архитектуре и, естественно, в самых глубинных аспектах английского города и деревни. Так же как и с испано-латиноамериканской барочной архитектурой, за исключением такого необычного с точки зрения городской истории случая, как Буэнос-Айрес.
Наверное, из всех городов мира Нью-Йорк очевиднее всего подтверждает справедливость тезисов, выдвинутых мною в книге «Архитектура города»; это город камня и памятников, который я не мог даже представить себе, и теперь я понимаю, что проект Адольфа Лооса для конкурса на строительство здания редакции Chicago Tribune на самом деле был попыткой интерпретации Америки, а не венским дивертисментом, как его обычно описывают; это переосмысленное воплощение переворота, произведенного в Америке новым стилем. Город-памятник в обрамлении огромных сельских территорий.
И только в этом контексте обретают смысл выдающиеся архитектурные работы, творения великих мастеров; так же как в Венеции нас может интересовать, что то или иное здание создано Палладио или Лонгеной, но все же главное в нем – что это камни Венеции.
Если бы я сейчас начал рассказывать о своей американской работе и «образовании», это увело бы меня от научной автобиографии моих проектов к личной автобиографии или географии моего опыта; но это выходит за пределы замысла данной книги.
Скажу только, что в этой стране аналогии, намеки или, если хотите, наблюдения породили во мне мощный творческий импульс и обновленный интерес к архитектуре. Я обнаружил, что гулять воскресным утром по Уолл-стрит так же удивительно, как удивительно было бы пройтись по претворенной в жизнь панораме Серлио или теоретика архитектуры эпохи Возрождения. Такое же впечатление производят деревни Новой Англии, где здание составляет целый город или деревню, независимо от своего размера.
В 1978 году, когда я читал лекции в колледже Купер-Юнион, я предложил своим студентам тему «The American Academical Village» [«Американский академический поселок»]; меня интересовали ее связи с американской культурой, совершенно чуждые нам, как и само понятие кампуса. Результаты показались мне замечательными, поскольку они затрагивали самые старые темы, восходя не только к выдающемуся плану университетского городка Джефферсона, но и к архитектуре фортов, к
Повторюсь, этот опыт, так же как и пребывание в Аргентине и Бразилии, с одной стороны, несколько отвлек меня от архитектуры, с другой – как будто бы дал мне более точное видение объектов, форм, творений.
Сейчас я подхожу к молчанию совсем с другой стороны, чем это было в юности, когда я опирался на опыт пуризма: сейчас молчание кажется мне точным образом или наложением, уничтожающим самое себя.
Оно уничтожает себя в смысле этой фразы из Августина: «Хвалят Тебя, Господи, дела Твои <…> Во времени их начало и конец, восход и закат, подъем и спуск, красота и ущерб. За утром следует вечер».[14]
Но мы не знаем, когда наступит вечер, потому что это огромное зеркало отражает архитектуру просто как место, где разворачивается человеческая жизнь.
Я видел дома, разбросанные далеко друг от друга вдоль реки Парана, с террасой, вдающейся в полноводную реку и соединенной с домом мостками. Я посетил чудесный дом, прозванный «домом итальянца», – одно из самых красивых мест в моей жизни, здание, построенное неким приезжим из Европы, о котором не сохранилось даже воспоминаний. А внутри – комната поэта-самоубийцы, где тщательно поддерживают порядок, с белыми вышитыми простынями, зеркалом и цветами. Все это казалось таким далеким, что отражение архитектуры, как порой бывает, обретало четкие контуры, словно бы останавливая миг события.
Большие корабли, проходившие по реке, отмечали время точно так же, как кораблики на озере из моего детства. Эти машины – тоже лишь отражение, но в них вечер и утро существуют в ином времени, неважно, более или менее протяженном, поскольку все проходит, все имеет начало и конец.
