Должен сказать, что к современной архитектуре, архитектуре интернационального стиля, я всегда невольно испытывал неоднозначные чувства: я глубоко изучал ее, особенно в связи с проблематикой города, и в этом ключе недавно рассматривал обширные рабочие кварталы Берлина (прежде всего Берлин-Бриц) и Франкфурта, я искренне восхищался строительством этих новых городов. Но, как уже говорилось, я всегда отрицал моралистический и мелкобуржуазный аспект такой архитектуры. Я понимал это с самого начала своих занятий: меня восхищала советская архитектура, и отказ от этой архитектуры, получившей название «сталинской» (я могу принять это наименование как чисто хронологическое обозначение), стал серьезным знаком культурной и политической слабости великой страны и не имел никакого отношения к вопросам экономики и строительства. Скорее это была капитуляция перед архитектурой интернационального стиля, полный крах которой мы сегодня наблюдаем не только в Европе, но и во всех государствах мира.
Я любил и до сих пор считаю своими учителями нескольких архитекторов интернационального стиля – прежде всего Адольфа Лооса и Миса ван дер Роэ. Это архитекторы, которые лучше прочих сохранили преемственность со своей историей, а значит, и с историей человека как такового. Полемизируя с культурой функционализма, в своей книге «Архитектура города» я ссылался на них с абсолютной честностью, цитируя именно то, что они говорили. Здесь имеет значение еще и вопрос «личности», но, конечно, очень важно, что Адольф Лоос проявил себя не только в своих архитектурных работах: «Орнамент и преступление» до сих пор остается лучшим трактатом по архитектуре, потому что лишь частично касается собственно архитектуры; с другой стороны, Мис ван дер Роэ – единственный, кто умел конструировать здания и предметы мебели, не зависящие от времени и функции.
Здесь я не хочу вновь рассматривать вопросы, связанные с функцией: очевидно, что у каждой вещи есть своя функция, которой она должна соответствовать, но этим вещь не исчерпывается, поскольку функции меняются во времени.
Это и есть мой научный принцип, который я вывел из истории города и истории человеческой жизни: трансформация дворца, амфитеатра, монастыря, дома и их разнообразных контекстов.
Я часто упоминал об этом, говоря о памятниках, потому что видел старинные дворцы, в которых жило множество разных семей, монастыри, превращенные в школы, амфитеатры, ставшие футбольными полями, и эта трансформация всегда удавалась лучше там, где обошлось без вмешательства архитектора или какого-нибудь мудрого администратора. С другой стороны, недавно я услышал от одного молодого человека, что театр XVIII века представлял собой удивительную форму коллективного дома и ложа просто воплощала его частный аспект. Описания жизни XVIII века (например, заметки Стендаля о Ла Скала) соответствуют такому представлению.
Эта свобода типологии всегда завораживала меня с формальной точки зрения; я мог бы привести по этой теме бесконечное количество цитат, но это было бы повторением уже сказанного: конечно, закусочные, устроенные на станциях берлинской городской железной дороги (Шнельбан), или двухэтажные киоски у стен Феррарского собора и многие другие вещи, в которых самая конкретная функция осуществляется внутри самой неожиданной оболочки, всегда вызывали у меня восхищение.
То же самое происходит с представлением о сакральности архитектуры; башня не есть символ власти или религии. Я говорю о маяках и высоких конических каминах замка в Синтре, в Португалии, о силосных башнях и фабричных трубах. Это лучшие архитектурные сооружения нашего времени, хотя и нельзя сказать, что они не повторяют существующие модели архитектуры; это очередная глупость модернистской критики. В строительстве всегда есть эстетическая составляющая; моделью для больших заводов, фабрик, доков, складов индустриального периода становились в том числе и худшие парижские постройки периода боз-ара.
В этом смысле не многие из европейцев (опять же за исключением Адольфа Лооса) поняли красоту американского города, и в частности в том смысле, о котором говорилось ранее, – красоту Нью-Йорка.
Америка – это, конечно, важная страница научной автобиографии моих проектов, хотя побывал я там довольно поздно; но всему свое время. Хотя мое раннее становление проходило под влиянием американской культуры, речь шла только о кино и литературе; американские предметы и вещи не были для меня
