Смело решаются плыть по кифарейским волнам.
Не для похвал я пишу, трудясь по ночам, не для долгой
Славы – полезней теперь имя негромкое мне.
Дух укрепляю трудом, от своих отвлекаюсь страданий
40 И треволненья свои в слово пытаюсь облечь.
Что же мне делать еще одинокому в этой пустыне?
Что же еще среди мук мне облегчение даст?
Как посмотрю я вокруг – унылая местность, навряд ли
В мире найдется еще столь же безрадостный край.
45 А на людей погляжу – людьми назовешь их едва ли.
Злобны все как один, зверствуют хуже волков.
Им не страшен закон, справедливость попрало насилье,
И правосудье легло молча под воинский меч.
В стужу им мало тепла от просторных штанин и овчины,
50 Cтрашные лица у них волосом сплошь заросли.
Лишь кое-кто сохранил остатки греческой речи,
Но одичал ее звук в варварских гетских устах.
Ни человека здесь нет, кто бы мог передать по-латыни
Наипростейшую мысль в наипростейших словах.
55 Сам я, римский поэт, нередко – простите, о, Музы! —
Употреблять принужден здешний сарматский язык.
Совестно, все ж признаюсь: по причине долгой отвычки
Слов латинских порой сам отыскать не могу.
Верно, и в книжке моей оборотов немало порочных,
60 Но отвечает за них не человек, а страна.
Но, чтобы я, говоря, Авзонии речь не утратил,
Чтобы для звуков родных не онемел мой язык,
Сам с собой говорю, из забвенья слова извлекаю,
Вновь повторяю и вновь этот зловещий урок.
65 Так я влачу свою жизнь, развлекаю унылую душу,
Так отрешаю себя от созерцания бед.
В песнях стараюсь найти забвение бедствий, и если
Этого труд мой достиг, то и довольно с меня.
Я не настолько пал и поверженный, чтоб оказаться
Ниже тебя, ибо нет ниже тебя ничего.
Из-за чего на меня ты злобствуешь, подлый, глумишься
Гнусно над тем, что и сам мог бы, как я, испытать?
5 И не смягчили тебя ни крушенье мое, ни страданья,
Хоть обо мне и зверь хищный заплакать бы мог?
Или тебя не страшит ни спесь, ни зависть Фортуны,
Что на своем колесе вечно подвижном стоит?
Мщенье Рамнусии всех, кто его заслужил, настигает,
10 Что ж ты, коленом на грудь, жизнь попираешь мою?
Некто смеялся при мне над крушеньями – тут же и канул,
Я же сказал: «Никогда не были волны умней!»
Тот, кто привык беднякам в пропитанье отказывать жалком,
Часто впоследствии сам на подаянья живет.
15 Бродит богиня судьбы, то туда, то сюда поспешая,
На ногу легкой нельзя долго на месте стоять.
Часто она весела, а часто лицо ее кисло,
И постоянна она в непостоянстве одном.
Цвел в свое время и я, но цветок оказался непрочен,
20 То лишь соломы сухой краткая вспышка была.
Но, чтоб не всей душой ты испытывал зверскую радость,
Знай, что смягчить божество я не утратил надежд,
Ибо провинность моя не дошла до границ злодеянья
И навлекла на меня только позор – не вражду,
25 Ибо в простершемся вширь от востока до запада мире
Тот, кто властвует им, всех милосердьем затмил.
Пусть у него ничего не достичь, уповая на силу,
Мягкое сердце его скромным внимает мольбам.
Он по примеру богов, к которым впредь приобщится,
30 Даст отпущенье вины, даст и о большем просить.
Если ты за год сочтешь погожие дни и ненастья,
То убедишься, что дней солнечных больше в году.
Так погоди моему веселиться чрезмерно крушенью,
Лучше подумай, что я тоже воспрянуть могу;
35 Лучше подумай, что ты, когда принцепса взоры смягчатся,
Будешь с досадой встречать в Граде веселый мой взор
Или что встречу тебя я за худшее сосланным дело, —
Это вторая моя, следом за главной, мольба.
Если бы ты допустил, чтобы имя твое я поставил,
Как бы стояло оно часто в стихах у меня!
Помня, как ты мне помог, лишь тебя бы я пел и страницы
К книжкам моим без тебя не прибавлял ни одной.
5 Чем я обязан тебе, узнал бы скоро весь Город,
Если утраченный мной Город читает меня.
Как ты кроток и добр, и наш, и будущий знал бы
Век, если нашим стихам древними стать суждено,
Не перестал бы хвалить тебя ученый читатель:
10 Тем, что поэта хранил, ты заслужил бы почет.
Первый от Цезаря дар – что еще живу и дышу я;
После великих богов вся благодарность – тебе.
Бог подарил мне жизнь, а ты мне жизнь сберегаешь,
Лишь попеченьем твоим дар не напрасен его.
15 В дни, когда многих вокруг или наша беда распугала,
Или они предпочли сделать испуганный вид,
Все с вершины холма на тонувшую лодку глядели,
Вплавь я спасался – но мне не протянули руки.
Полуживого лишь ты из бурливого вызволил Стикса:
20 Если б не ты, не пришлось мне бы теперь вспоминать.
Пусть дружелюбны к тебе всегда будут боги и Цезарь,
Большей мольбы за тебя я не могу вознести.
Если бы ты разрешил, то труд мой в книжках искусных
В ярком бы свете явил все, что ты сделал для нас.
25 Да и сейчас, хоть велено ей помалкивать, Муза
Еле сдержалась моя, чтобы тебя не назвать.
Пес, потерянный след увидев трепетной лани,
Радостно лает и рвет с силой тугой поводок,
Резвый норовистый конь, до того как решетку откроют,
30 Бьет копытом по ней, бьется в нее головой.
Так же и Музе моей невтерпеж имена твои громко
Произнести, хоть ее строгий указ и связал.
Но, чтоб тебе не вредить, благодарности долг возвращая,
