Воздух вспыхнул в груди, сжигая лёгкие, опаляя нутро невыносимой болью, затопляя разум мраком, пронизываемым мучительными вспышками оглушающих молний. Из этой тьмы, сменяя друг друга невероятным калейдоскопом, один за другим всплывали образы, то пронзительно яркие, то расплывчато-туманные: качающаяся под ногами палуба и солёный ветер, путающийся в волосах; сырой подвал и свист опускающейся на худую мальчишескую спину плети; влажные руки, деловито ощупывающие обнажённое тело будущего приобретения; стучащаяся в висках мука изнывающего от бездействия ума и гадливое безразличие, приносимое липкой близостью бледной дряблой плоти, — и, в противовес этому: ласковый взгляд аквамариновых смеющихся глаз, и добрая поощрительная улыбка, и полные заботливой нежности крепкие ладони, бережно и страстно оглаживающие замирающее в сладком предвкушении тело, и родной голос, полный нескрываемого восхищения.
Дёрнувшаяся было рука, сжимающая резную рукоять княжеского кинжала, замерла на полпути, но грозный настойчивый окрик ударил по натянутым до предела нервам, сминая сопротивление и принуждая довершить начатое.
— Убей его, раб! Я приказываю тебе! Немедленно!
Застывшие у приоткрытой двери и не смеющие пошевелиться без приказа господина стражники напряглись, безмолвно наблюдая за разыгрывающейся в кабинете их лорда трагедией.
— Шерлок… — шёпот Джона был почти неслышным, но в нём отчётливо угадывалось приправленное смирением отчаянное понимание невозможности для любимого избежать чудовищного приказа и одновременная, почти неуловимая надежда на чудо.
Закрыв глаза, не имея больше сил противостоять чужой удушающей воле, Шерлок поднял дрожащую руку и со стоном нанёс удар, падая на подогнувшиеся колени одновременно со сражённым Хозяином, заливающим паркет бьющей из распоротого горла кровью. Адская боль, пронзившая Преданного вслед за этим немыслимым для всякого Идеального Слуги преступлением, скрутила в узел готовые разорваться мышцы, а голову словно залило растопленным свинцом. Сжав разламывающиеся виски похолодевшими ладонями, Шерлок взвыл смертельно раненым зверем и, тщетно стараясь удержать гаснущее сознание, повалился на окровавленное тело своей бьющейся в последней агонии жертвы.
Позолоченные шпили Эплдора, частично сокрытые массивом высоких замковых стен, то на секунду вспыхивали в отсветах огненных росчерков молний, то снова погружались во тьму неожиданно быстро поглотивших окрестности сумерек. Громыхало так, что закладывало уши, словно в канонаду при битве на Спей.
Но если бы не частые грозовые раскаты, то и шума низвергающихся с небес потоков ледяной мокряди, заправски барабанящей по листве невысоких деревьев, по вмиг размытой и превратившейся в жуткое месиво доселе утоптанной земле, было бы вполне достаточно, чтобы насквозь промокший Лестрейд подскочил от неожиданности, услышав совсем рядом:
— Всем стоять. Передайте милорду, что здесь шотландцы. Срочно.
Грег, ещё мгновение назад терзаемый, надо отдать ему должное, не отсутствием комфорта, а лишь волнением за своего государя, и отчаянно пытающийся сдержать ежесекундные порывы броситься тому на выручку в логово безумного князя Магнуссена вместе со всеми оставшимися в его распоряжении силами из шести таких же нещадно вымокших гвардейцев, вдруг обнаружил, что они окружены и взяты под прицел неизвестно откуда возникшими людьми без опознавательных знаков какого-либо Дома. И ему, бывалому воину, прошедшему огонь и воду, готовому и сейчас поклясться, что обнаружить их место дислокации в этом овраге, заросшем дикой азалией, представлялось весьма сложным, оставалось только кусать губы и, во избежание ненужного кровопролития, дать знак своим людям не дёргаться. Их миссия не в скорой смерти. Они нужны Джону.
Впрочем, ждать и терзаться пришлось недолго. Не прошло и нескольких минут, как еще один размытый плотной завесой дождя силуэт совершенно бесшумно появился из темноты, будто призрак представ перед окончательно озадаченным Лестрейдом.
— Капитан, — не вопрос, констатация факта.
Тот изумлённо поднял глаза. Этот голос… Этот голос, наполненный незыблемым спокойствием и властностью, осязаемой даже через шумную пелену небесных хлябей, НИКАК не вязался с простым шерстяным плащом, тяжело и мокро облепившим плечи подошедшего мужчины, и грубыми, заляпанными грязью ботфортами только что преодолевшего верхом по бездорожью немалое расстояние всадника. Этому голосу много больше приличествовали генуэзский бархат и фламандское кружево, золотая цепь с закреплёнными на ней регалиями первого лица государства и соответствующее окружение высокопоставленных чиновников. И никакой струящейся по бледным щекам и проникающей под воротник ледяной апрельской воды, нетерпеливый напор которой не сдерживала и добротная широкополая шляпа.
Но этот голос с некоторых пор он узнал бы из тысячи.
