Определившись с местом, Шерлок сделал ровный и чёткий надрез — не продольный, через весь живот, а поперечный, чуть выше покрытого светлыми волосками лобка, небольшой и щадящий, будто пытаясь загладить перед мёртвой женщиной неизвестную ему самому вину, словно это имело какое-то значение теперь, когда Мэри не стало… Явно стремясь хоть как-то защититься от разрушительного воздействия мешающих мыслить трезво эмоций, Холмс сосредоточился на технической стороне проводимой операции: он никогда не делал ничего подобного, но полученных знаний по анатомии и деторождению вполне хватало для того, чтобы каждое движение было осмысленным и оправданным.
Погрузив руки в сочащуюся расщелину обездвиженных мыщц, Преданный отыскал там слабо шевелящийся комочек и, вытащив покрытое тёмными сгустками тельце наружу, принялся осматривать и осторожно тормошить новорождённого, кроме пары конвульсивных движений не подающего больше никаких признаков жизни.
— Он жив? С ним всё хорошо? Почему он молчит, почему не шевелится, Шерлок?
Джон, хотя в общих чертах и представлявший себе метод извлечения малыша на свет, но, тем не менее, потрясённый увиденным до глубины души, не сразу сообразил, что происходит, когда его избранник, судорожно вдохнув, склонился над перепачканным кровью личиком и прильнул к нему губами. Лишь когда Преданный, отпрянув, что-то выплюнул и снова навис над крохой, вдыхая в того порцию воздуха, Ватсон понял, что Шерлок только что очистил рот и горло новорождённого, и теперь всё зависит от того, захочет ли их малютка дышать самостоятельно. И пока пальцы Холмса ритмично и осторожно сжимали крохотную грудку, чередуя движения с такими же ритмичными выдохами, Шотландец изо всех сил стискивал кулаки и страстно молился: Господу, всем святым и угодникам, всем ангелам и великомученикам одновременно, сбиваясь со слов молитвы на полную отчаянной надежды просьбу.
Дыши.
Дыши, пожалуйста. Ты должен. Ты не можешь сейчас умереть. Достаточно крови. Живи, мой хороший, ты нам нужен, всем нам!!! Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…
Едва не слетев с петель от мощного удара, дверь в опочивальню распахнулась, впуская отряд гвардейцев во главе с почти уже оплаканным своим королём капитаном Лестрейдом, на перекошенном лице которого читалось откровенное намерение разорвать на части всякого, кто осмелился покуситься на жизнь и здоровье его сюзерена, а следом за стражниками вбежал и невесть откуда взявшийся доктор Бэрримор, расхристанный и взлохмаченный, в ночной сорочке, но с мечом и пистолем в руках. Воинствующе размахивая оружием, лейб-медик внезапно замер, точно задохнувшись от обилия крови вокруг, внутренне содрогаясь от кошмарного зрелища мёртвой королевы и тела неизвестного ему, но и в смерти, с переломанной шеей и остекленевшими удивлёнными глазами явно привлекательного молодого человека, которого никак не должно было быть в данном помещении, оцепенев от вида окровавленного Шерлока с новорождённым ребёнком на руках, и монарха, взирающего на своего Преданного со щемящей надеждой. Даже спустя несколько бесконечных минут, оценив ситуацию взглядом профессионала и уразумев, что именно делает бывший королевский секретарь, доктор Бэрримор так и не сдвинулся с места, не смея мешать и не рискуя взять на себя ответственность в столь необычном деле, лишь с ужасом оглядывая всю кроваво-живописную сцену разыгравшейся в этих стенах жестокой трагедии…
Ошеломлённые стражники, следуя примеру своего явно не готового к подобному повороту событий командира, так же застыли у входа в покои настороженными изваяниями, словно их коснулся окаменяющий взор змееволосой Медузы Горгоны…
Наконец Шерлок отпрянул. Забыв про собственные раны, весь перемазанный — покрытые алым до локтей подрагивающие руки, обильно забрызганные своей и чужой кровью бинты, искажённое мукой перепачканное лицо — он всё ещё не отводил взгляда от безучастного ко всему крохи, комочком безвольной плоти покоящегося на его ладонях.
Джон обречённо смежил веки.
И тут раздался крик.
Громкий и оглушительно прекрасный. Самый желанный, самый долгожданный в эту минуту на всём белом свете крик, полный негодования к расправившему маленькие лёгкие обжигающему воздуху, крик их ребёнка, означающий одно — жизнь.
Джон засмеялся. Размазывая слёзы облегчения и не открывая глаз, захлёбываясь благодарностью к целому миру, ощущая через Связь восторг и бесконечную усталость Шерлока… и сменяющие их такие же бесконечные растерянность и удивление.
Обескураженный настолько внезапной сменой переживаемых возлюбленным чувств, Ватсон обратил к нему встревоженный взгляд.
