— Не важно, — быстро сказал Гордей. — Скажите лучше, где наш дед? Мы его ищем.
Портреты замолкли. Переглянулись — насколько это возможно для нарисованных лиц.
— Дед... — дядя Федор погрустнел. — Вы про Дияда? Он того...
— Мертв?! — Лазарь шагнул вперед.
— Не-не-не! Не мертв! Но и не жив. Сложно объяснить.
— А ты попробуй, — Гордей скрестил руки. — У нас время есть.
— Времени как раз нет, — вмешалась женщина в кокошнике. — Я ваша прабабка Аксинья, кстати. Очень приятно наконец познакомиться!
Она кокетливо улыбнулась. Для женщины, умершей триста лет назад, выглядела неплохо. На портрете.
— И почему времени нет? — спросил Лазарь.
— Потому что он просыпается, — Аксинья указала на саркофаг. — Первый. Праотец. Тот, кто начал всё это.
— Что? Проклятие?
— Не проклятие, милый. Договор. Мы сами выбрали. Каждый Морозов выбрал. Кроме...
Она осеклась. Портреты снова замолкли.
— Кроме кого? — настойчиво спросил Гордей.
— Кроме Молчальника, — тихо сказал дядя Федор. — Но о нем не говорят. Он... выбрал иначе.
В дальнем углу висел портрет в простой раме. Мужчина в монашеской рясе. Глаза закрыты, губы сжаты. Он не шевелился, как остальные.
— Ладно, потом разберемся, — Лазарь покрутился на месте. — Аксинья. Аксинья, которая продавала морозные поцелуи?
Прабабка расцвела.
— Ах, ты знаешь! Какой умница! Да, продавала. Лучший товар в Москве был! Купцы в очередь стояли!
— Морозные поцелуи?
— Ну да! — она захихикала. — Поцелую — сердце на час замерзает. Жена кокетку подошлет, а муж — холоден! Никакие прелести не помогут! Удобно!
— И часто целовала? — ухмыльнулся Лазарь.
— Ой, мальчик! — Аксинья игриво махнула нарисованной рукой. — Триста поцелуев в день бывало! Губы потом неделю болели!
— Аксинья, не развращай молодежь! — возмутился бородатый мужик в кафтане. — Я ваш прапрадед Кузьма, кстати. Строгих правил придерживаюсь!
Он грозно посмотрел на Лазаря.
Братья переглянулись. Они искали ответы о древнем зле, а нашли... склочных родственников на стенах.
— Так, — Гордей поднял руку. — Хватит. Где наш дед?
— У Чернобога, — ответил дядя Федор. — Но это вы и так знаете. Важнее другое.
— Что?
— Зачем он ему нужен.
Дядя Федор замялся. Портреты снова притихли.
— Ну? — поторопил Лазарь.
— Ритуал. Чернобог хочет сломать печати между мирами. Все семь. А Дияд — ключ к первой. Славянской.
— Почему именно наш дед?
— Потому что он Дед Мороз. Настоящий. В нем сила всего рода. Всех поколений. Если Чернобог вскроет его, как консервную банку...
— Печать падет, — закончила Аксинья. — И тогда... тогда лучше бы миру сгореть.
— Что за печатями? — спросил Гордей.
Молчание. Даже нарисованные глаза отводили взгляд.
— Мы не знаем, — наконец признался дядя Федор. — Первый знает. Но он... спит. Уже тысячу лет спит.
Все посмотрели на саркофаг.
— Может, разбудить? — предложил Лазарь.
— Нет! — портреты заговорили хором.
— Почему?
— Потому что... — Аксинья замялась. — Он проснется сам. Когда почует живую кровь рода. А это значит...
Саркофаг дрогнул.
— Блин, — выдохнул Лазарь.
Крышка медленно, со скрипом тысячелетнего льда, начала сдвигаться.
***
Температура упала мгновенно. Не просто холод — абсолютный ноль души. Братья инстинктивно сдвинулись плечом к плечу.
Портреты замолкли. На лицах — страх? Благоговение? Что-то среднее.
Крышка сдвинулась полностью. Из темноты саркофага поднялась рука. Потом вторая. Костлявые пальцы вцепились в края, подтягивая тело.
Первый Морозов явился миру.
Он был... красив. Жуткой, нечеловеческой красотой. Полупрозрачный, словно вырезан из древнего льда. Сквозь тело просвечивали звезды — но не звезды Нави. Другие. Старше. Холоднее.
Волосы — белый шелк до плеч. Глаза — пустоты, в которых кружились снежинки. Одежда — или то, что от нее осталось — держалась скорее по привычке, чем по необходимости.
Он встал. Неловко, словно вспоминая, как работают суставы. Где ступала его нога, камень покрывался узорами — не просто инеем. Рунами. Древними, дышащими силой.
— Наконец-то... — голос как скрип ледника. — Живые. Теплые. С кровью в жилах.
Он шагнул из саркофага. Движение породило волну холода. Братьев качнуло, но устояли.
— Вы... мои?
— Да, — ответил Гордей. — Я Гордей. Это Лазарь. Мы твои... потомки.
— Потомки... — Первый наклонил голову, изучая их. — Да. Вижу кровь. Вижу лед. Вижу... проклятие.
Он поднес руку к лицу. Пальцы дрожали.
— Я пытаюсь вспомнить... — в голосе появилось что-то похожее на боль. — Когда я был как вы. Живой. Теплый. Я любил... что-то. Кого-то. Женщину? Детей? Но лица стерлись. Имена — лед. Только долг остался. Вечный. Холодный.
— Мы напомним, — тихо сказал Лазарь. — Если нужно.
Первый посмотрел на него. В пустых глазах мелькнуло... удивление?
— Напомните? Вы не можете напомнить то, чего не знали. То, что даже я забыл.
— Можем попробовать.
— Попробовать... — Первый почти улыбнулся. Губы треснули от движения. — Давно я не слышал этого слова. У мертвых не бывает попыток. Только результат или забвение.
Он прошел мимо братьев. Портреты на стенах склонили головы — даже дядя Федор притих.
— Смотрите, — Первый подошел к дальней стене. — История нашего рода. Нашего... выбора.
