— И ты решил силой сломать Печати? — Гордей сжал рукоять секиры.
— Я решил дать мёртвым то, что у них отняли. Право голоса. Право на существование. Право быть частью мира, а не изгоями под землёй.
— Даже ценой хаоса?
— Какого хаоса? — Чернобог наклонился вперёд. — Вы боитесь, что мёртвые захотят мести? Большинство хочет только одного — чтобы их помнили. Чтобы их жизнь имела значение.
— А те, кто хочет мести?
— Их меньшинство. И разве у них нет права? Убитые, преданные, забытые — почему они должны прощать?
— Потому что прощение освобождает.
— Красивые слова. — Чернобог откинулся на спинку трона. — От живого. Спроси у убитой матери — хочет ли она простить убийцу ребёнка. Спроси у сожжённого еретика — простил ли он инквизицию.
— И что, дать им волю? Пусть мстят вечно?
— Дать им выбор. Как у вас есть выбор — быть добрым или злым. Почему смерть должна отнимать свободу воли?
Философский спор мог продолжаться вечно. Но Лазарь увидел.
В дальнем конце зала, почти невидимый в темноте, висел пузырь. Идеальная сфера из хрусталя. А внутри...
— Дед!
Братья рванули вперёд. Чернобог не препятствовал — сидел, наблюдая с интересом энтомолога.
Пузырь висел в трёх метрах над полом. Внутри — дед. Живой, невредимый. Борода развевалась в несуществующем ветре. Глаза открыты, следят за внуками.
— Дед! — Лазарь подпрыгнул, пытаясь дотянуться.
Дияд поднял руку. Медленно, словно двигался в патоке. Нет — словно само время вокруг него текло иначе. Начал складывать пальцы в жест... но слишком медленно. Или это не он замедлен, а время между ними растянуто, как резинка?
«Ловушка.»
Жест завершился. Словно кадр фильма наконец докрутился.
Потом поднял обе руки, махнул в сторону выхода. И добавил жест, который братья не сразу поняли.
— Что он показывает? — Лазарь прищурился.
— Это... погоди... — Гордей вспоминал уроки охотничьих знаков. — Это же наш старый знак для «дураки»!
Дияд кивнул. Широкий жест «бегите» + покрутил пальцем у виска.
— Эм... Дед что, поехал головой? Думает, он — Гэндальф? — Лазарь ухмыльнулся, несмотря на ситуацию. — «Бегите, глупцы»? Ну тогда я — Арагорн! А ты, Гор... ты тогда будешь Арвен!
— Я тебе сейчас устрою Арвен, — рявкнул Гордей. — Секирой по башке!
— О, злая Арвен! Мне нравится!
Дед в пузыре закатил глаза. Даже запертый в хрустальной тюрьме, он умудрялся троллить внуков. Потом его лицо стало серьёзным. Слишком серьёзным.
Он коснулся стенки пузыря изнутри. Провёл пальцем по невидимой линии. Потом показал на это место братьям, потом на себя, потом сложил руки в жест "сломается".
— Дед, там же нет трещины, — Лазарь прищурился.
Дед кивнул. Показал на запястье — универсальный жест "время". Потом снова на невидимую трещину. "Будет. Скоро."
В глазах старика плескался страх. Не за себя — за них.
Новые жесты. Медленные, чёткие.
«Не верьте.» Палец на глаз, потом перечёркивающий жест. «Не смотрите.»
— Дед, что не...
«Люблю вас.»
Простой жест. Рука к сердцу, потом к ним. Универсальный, понятный без слов.
Гордей шагнул вперёд, коснулся пузыря. Ладонь тут же покрылась инеем. Но он не отдёрнул руку.
— Мы вытащим тебя. Обещаю.
Дед улыбнулся. Грустно, но тепло. Потом показал на флягу на поясе Гордея. Ту, где прах Рарога.
«Он здесь.»
И правда — фляга нагрелась. Чуть-чуть, но в холоде дворца это чувствовалось.
— Красивая сцена, — Чернобог встал с трона. — Но бесполезная. Пузырь нерушим. Только я могу его открыть.
— Что ты хочешь? — Гордей обернулся.
— Добровольного согласия. Или решения Суда. Я не могу просто взять силу Деда Мороза. Правила.
— Какие правила?
— Древние. Старше меня. Старше богов. — Чернобог подошёл к стене, где мерцала живая карта мира. — Кстати, знаете, что творится наверху?
Карта ожила. Континенты дышали, точки света пульсировали — маркеры активности богов.
— Смотрите. Египет. — Палец указал на пирамиды. — Пиритас, младший бог границ. Говорит: «Что происходит? Мертвецы беспокойны.»
Точка в Скандинавии пульсировала красным.
— Один. Потерял ворона. Того, что вы убили. Готовит копьё Гунгнир. На всякий случай.
— Милый старичок, — пробормотал Лазарь.
— Греция. — Несколько точек. — Олимпийцы спорят. Зевс хочет права на вашу историю. Аид против — говорит, это внутренние дела мёртвых.
— А тут? — Лазарь указал на тусклое мерцание над Бременом.
— Якоб Штерн. Поэт, умер три дня назад. Обычный человек, но его последняя поэма о смерти вызвала резонанс. Видите волны? Тысячи душ откликнулись. Иногда один смертный значит больше, чем целый пантеон.
— Права на историю? — Гордей нахмурился.
— О да. Ваша птичка, Гамаюн, продаёт информацию всем желающим. Классическая трагедия — братья против древнего зла. Или комедия, если проиграете. Зависит от точки зрения.
Лазарь заметил новую точку. Пульсировала между Россией и Навью, серебристая.
— А тут?
— Это вы.
— Мы?
— У истории всегда две стороны. Вашу уже начинают записывать. Смотрите — серебряный оттенок. Значит, ещё не решено: герои вы или угроза.
— А этот? — Гордей указал на чёрно-золотую точку, кружившую над всем.
