Отец Павел, сорок лет служения. Сельская церковь под Тверью, прихожан — человек двадцать в лучшие дни. Думал, видел всё: пьяниц на исповеди, воров на венчании, блудниц на отпевании. Обычная паства, обычные грехи.
А потом привезли Марью Семёновну.
Вдова, потеряла единственного сына в Чечне. Замкнулась, перестала выходить из дома. Соседи забеспокоились, когда увидели её танцующей голой в огороде под дождём. Пела колыбельные покойнику.
— Бесноватая, — шептались бабки. — Нечистый вселился.
Отец Павел не верил в бесов. Верил в горе, которое ломает разум. Но когда увидел Марью...
Глаза. В её глазах плескалось что-то чужое. Смотрело сквозь него, видело то, чего не должно.
— Сынок вернулся, — улыбалась она. — Внутри меня. Тёплый такой. Говорит, что не больно было. Что пуля — как поцелуй мамы.
Священник вздрогнул. Подробности гибели Андрея не разглашали. Закрытый гроб, военная тайна. Откуда она знает про пулю?
Начал с молитв. Святая вода, ладан, псалмы. Марья смеялась — не своим смехом. Детским, звонким.
— Батюшка, батюшка, а у вас тоже мама умерла? Тоже звала перед смертью, а вы не пришли?
Кровь отлила от лица. Мать умерла десять лет назад. Он служил в Москве, не успел. Последние её слова... никто не знал.
— Она простила, — продолжала Марья голосом сына. — Но вы себя — нет. Чувствую. Горько внутри. Как полынь.
Отец Павел продолжал читать. Слова давались с трудом. Что-то сопротивлялось изнутри Марьи. Цеплялось за жизнь.
На третий час она задёргалась. Выгнулась дугой. Изо рта пошла пена — розовая, с запахом детской присыпки.
— Не хочу! — кричала разными голосами. — Мама, не отпускай! Холодно там! Темно!
И тут священник понял. Это не бес. Это душа сына, зацепившаяся за последний якорь в мире живых. За материнскую любовь.
Выбор. Изгнать — значит оборвать последнюю нить. Оставить — обречь на безумие.
Отец Павел выбрал долг.
Последние слова изгнания. Марья обмякла. Дыхание выровнялось. Открыла глаза — пустые, как у куклы.
— Где я? — прошептала. — Кто вы?
— Отец Павел. Вы в церкви. Вы... болели.
— Болела? — она нахмурилась. — А... у меня же сын. Где Андрюша?
Священник молчал. Как объяснить, что она забыла три года скорби? Что вместе с «бесом» ушла память о смерти сына?
— Андрей... уехал. В командировку. Долгую.
— Ах да, — она улыбнулась. Пусто. Механически. — Он хороший мальчик. Всегда звонит.
Марья Семёновна прожила ещё пять лет. Спокойно. Каждый день ждала звонка от сына. Иногда «получала весточки» — галлюцинации милосердного разума. Умерла с улыбкой, «услышав» его голос.
Отец Павел пил после той службы. Неделю. Думал — спас или проклял? Избавил от боли или украл последнее, что было настоящим?
Ответа не нашёл. Только вопрос, который грыз изнутри.
«Что страшнее — помнить мёртвых или забыть, что они жили?»
Ту ночь Отец Павел молился не о спасении души Марьи.
Молился о прощении за то, что отнял у неё сына.
Дважды.
***
Дворец Чернобога начинался задолго до стен.
Сначала — изменение воздуха. Он густел, становился тягучим, как патока. Каждый вдох требовал усилий.
Потом — земля. Чёрная почва Нави сменилась чем-то гладким. Стекловидным. Под ногами отражались искажённые версии идущих — Гордей выше и шире, Лазарь прозрачнее, чем был, Степаныч вообще без лица.
— Не смотрите вниз, — пробормотал проводник. — Это ваши возможные смерти. Лучше не знать.
Лазарь, конечно, посмотрел. Увидел себя — ледяную статую с пустыми глазницами. Красиво. Даже поэтично. Но как-то... окончательно.
— Я буду шикарным памятником, — попытался пошутить.
— Заткнись, — буркнул Гордей. Но тоже глянул. И побледнел.
Температура падала с каждым шагом. Не обычный холод — тот, что идёт изнутри существования. Степаныч отставал, бормотал что-то про «места, куда даже мёртвым соваться не стоит».
А потом из темноты вырос дворец.
Нет. Не вырос — проявился. Словно всегда был здесь, просто ждал, когда на него посмотрят.
Чёрный лёд, но живой. Стены дышали — медленно, размеренно, как спящий великан. Башни изгибались под углами, от которых болели глаза. Окна светились не светом — анти-светом, поглощающим взгляд.
— Круто, — выдохнул Лазарь.
— Жутко, — поправил Гордей.
— Одно другому не мешает.
У ворот стояли стражи. Не солдаты — старики в истлевших тогах. Философы мёртвых эпох, судя по свиткам в костлявых руках.
— Стой, живой, — прошелестел первый. — Ответь — что важнее, правда мёртвых или ложь живых?
— А что за правда? — спросил Лазарь.
— Что всё конечно. Что любовь умирает с последним вздохом. Что память — прах, который развеет время.
— А ложь живых?
— Что есть смысл. Что любовь вечна. Что память — мост между мирами.
Братья переглянулись.
— Важнее идти к деду, — отрезал Гордей.
Философы замерли. Потом первый... хихикнул? Сухой звук, как шелест пергамента.
— Прагматик. Давно таких не было. Проходите. Он ждёт.
Ворота открылись сами. За ними — коридор, уходящий вниз. Стены пульсировали в такт невидимому сердцебиению.
***
Тронный зал не имел границ. Стены терялись в темноте, потолок — если он был — скрывала тьма. Под ногами — всё тот же стеклянный пол с отражениями.
