На стенах двигались фрески. История смерти от первого выдоха до последнего. Мамонты, застывшие во льдах. Легионы Рима, павшие от чумы. Сталинград. Хиросима. Челябинск-40.
И среди всех этих сцен мелькала фигура в белом — почти незаметная, словно тень среди теней. Где она проходила, начинал идти снег. Тогда Лазарь ещё не знал, кто это.
И среди всего этого — трон.
Собран из костей всех эпох. Бивни мамонтов служили подлокотниками. Черепа неандертальцев — украшением спинки. Рёбра космонавтов (узнаваемые по следам скафандров) — боковыми опорами.
На троне сидела фигура.
Не величественная. Не грозная. Просто... уставшая.
Чернобог подпирал голову рукой, как офисный работник в конце бесконечной смены. Корона из теней сползла набок. Мантия больше напоминала старый плед.
— Наконец-то, — голос без эмоций. — Я ждал вас... тысячу лет? День? Время здесь неважно. Садитесь. Или стойте. Мне всё равно.
Братья остановились в десятке метров от трона. Степаныч попытался слиться с тенью колонны.
— Где наш дед? — Гордей сразу к делу.
— Тут. Там. Везде. — Чернобог махнул рукой. — В безопасности, если это волнует. Я не садист. Просто... администратор.
— Администратор чего?
— Вечности. Знаете, сколько мёртвых? Миллиарды. Десятки миллиардов. И каждый хочет справедливости. Покоя. Мести. Чего угодно. А я тут сижу, сортирую. Бесконечно.
Он встал. Высокий — метра три, не меньше. Но сутулый, словно тяжесть мира давила на плечи.
— Расскажу вам историю. О священнике. Отце Павле...
И рассказал. Медленно, с паузами. О вдове, потерявшей сына. О душе, цеплявшейся за последний якорь. О выборе между безумием с памятью и здравием без неё.
— К чему ты клонишь? — спросил Гордей.
— К тому, что иногда мы спасаем людей от единственного, что делает их людьми. Боль, память, даже одержимость — это всё ещё жизнь. А пустота? Это хуже смерти.
— И?
— И я устал видеть, как живые отбирают у мёртвых последнее — право быть. Загоняют под землю, в тень, в забвение. Называют злом то, что просто... другое.
Лазарь подошёл ближе, разглядывая трон. Резьба завораживала — лица всех умерших, переплетённые в узор.
— Не советую трогать, — предупредил Чернобог. — Холод вечности заразен.
Но Лазарь уже коснулся подлокотника.
Треск!
Кожа на пальцах побелела, покрылась инеем. Холод рванул вверх по руке — не обычный, а тот, что превращает живое в мёртвое.
— Док! — Гордей бросился к брату.
Поймал за плечи — и отдёрнул руки. На ладонях остались ожоги. Морозные.
Лазарь пошатнулся. Выдохнул — и выдох превратился в снег. Белые хлопья медленно оседали на пол.
— Интересно, — Чернобог наклонил голову. — Обычно трансформация занимает годы. У тебя — недели. Что ты такого сделал?
— Жил, — Лазарь разглядывал руку. Кожа стала полупрозрачной, под ней пульсировали ледяные вены. — Не очень удачно, но старался.
— Док, отойди от меня.
Братья посмотрели друг на друга. Впервые Гордей держался на расстоянии.
— Я не...
— Отойди. Ты меня заморозил. Прикосновением.
Пауза. Потом Лазарь сделал шаг назад. Ещё один. Между братьями впервые была дистанция. Метр. Полтора.
Космос.
— Трогательно, — Чернобог вернулся на трон. — Но вернёмся к делу. Вы знаете, зачем я здесь?
— Чтобы сломать Печати между мирами, — ответил Гордей.
— Упрощение, но по сути верно. Знаете, кто создал Печати?
Молчание.
— Боги. Молодые, амбициозные, эгоистичные боги. Решили — мёртвые мешают. Пугают живых. Напоминают о конечности. Нужно их... убрать. Создать для них отдельный мир. Навь. И запереть.
Чернобог встал, прошёлся по залу. Каждый шаг оставлял ледяные следы.
— А кто спросил мёртвых? Хотят ли они в изоляцию? Имеют ли право на солнечный свет, даже если сами стали тенью?
— Они мертвы, — отрезал Гордей. — У них был шанс.
— Один? — Чернобог обернулся. — Одна жизнь — и всё? А если ты родился рабом в Египте? Умер младенцем от чумы? Погиб в окопах чужой войны?
— Несправедливо. Но такова жизнь.
— Вот! — Чернобог ударил кулаком по подлокотнику. Трон треснул. — Именно! Несправедливо! Так почему мы должны сохранять эту несправедливость вечно?
Он подошёл к стене, коснулся фрески. Изображение ожило — показывало битву богов и первых мертвецов.
— Когда миры были едины, не было страха смерти. Предки приходили в гости. Давали советы. Помогали. Смерть была переходом, не концом.
— И ожившие трупы по улицам, — добавил Лазарь.
— Грубое упрощение! Они ходили по своей воле. Не голод гнал их, а любовь. Желание увидеть детей, закончить дела.
На фреске боги возводили Печати. Семь сияющих барьеров между мирами.
— Но молодые боги решили — нет. Мёртвые должны знать своё место. И место это — под землёй. В темноте. В забвении.
— Печати защищают живых.
— От чего? От напоминания о смертности? От необходимости помнить предков? От ответственности перед ушедшими?
Чернобог вернулся к трону. Сел тяжело, устало.
— Знаете, что самое смешное? Я согласился. Тогда. Думал — временная мера. Пока человечество не подрастёт. Не станет мудрее.
Пауза.
— Прошло десять тысяч лет. Вы построили ракеты, компьютеры, расщепили атом. Но мудрее... нет. Всё тот же страх. Всё то же отрицание.
