— Гамаюн. Информационный брокер веков. Или как она себя называет — «алгоритм эпох». Не просто наблюдатель, а... арбитр? Катализатор? Сложно сказать. Один заплатил глазом за эксклюзив на вашу историю. Зевс предлагает молнии за права на экранизацию.
— Экранизацию?!
— Что вы хотите? Две тысячи лет без новых эпосов. Боги скучают. Но будьте осторожны — Гамаюн не нейтральна. Она формирует истории, направляет их. Семь перьев — это не просто метки. Это... главы? Акты? Когда соберёте все, она явится. И тогда решится, трагедия вы или триумф.
В воздухе материализовалось перо. Седьмое. Не упало — повисло между братьями и Чернобогом.
— О, говорим о птичке — птичка тут как тут, — хмыкнул Лазарь.
На стержне проступили руны: «Суд решит, чьи права сильнее».
— Загадки? — Гордей потянулся к перу.
— Предупреждение, — поправил Чернобог. — Или обещание. С Гамаюн никогда не знаешь.
Перо упало. Гордей поймал — горячее, несмотря на окружающий холод.
— Значит, Суд.
— Если не хотите договориться. — Чернобог вернулся к трону. — Предложение простое. Откройте Печать добровольно. Я сделаю вас королями нового мира. Где живые и мёртвые равны.
— А дед?
— Станет тем, кем должен был. Мостом между мирами. Не пленником — партнёром.
— Нет.
— Гордей Морозов. — Чернобог повернулся к старшему. — Прямой, как рельс. Откроешь Печать — спасёшь брата. Видишь, что с ним происходит? День? Два?
— Всё равно нет.
— Упрямство Морозовых. Наследственное? — Чернобог повернулся к младшему. — А ты, Лазарь? У тебя ведь мало времени.
Пауза. Лазарь посмотрел на прозрачные руки. На брата, держащегося на расстоянии. На деда в пузыре.
— Даже если я соглашусь...
— Док... — в голосе Гордея предупреждение.
— ...то что? Стану ледяным королём пустого мира? Буду вечно молодым и вечно одиноким?
Лазарь улыбнулся. Криво, но искренне.
— Не. Не соглашусь. Лучше день братом, чем вечность трупом.
— День братом, чем вечность в одиночестве, — поправил Гордей.
— Морозовы не торгуют семьёй, — добавили они хором.
Чернобог смотрел на них долго. Потом... улыбнулся? Сложно сказать — лицо было больше тенью, чем плотью.
— Что ж. Ожидаемо. Морозовы всегда были упрямыми. Даже Изначальная Зима не могла вас переубедить.
— Изначальная Зима? — Лазарь прищурился.
Воздух в зале сгустился. Трон затрещал. По стенам побежал чёрный иней.
— А что с Перуном? — добавил он. — Он тоже за нас болеет?
— Не произноси... — голос прогремел как обвал.
Лазарь отступил. Гордей вскинул секиру.
Секунда. Две. Чернобог закрыл глаза, глубоко вздохнул.
— Простите. Слишком долго молчал об этом. Перун... предал первым. Но это неважно. Важно другое.
Он махнул рукой. На стене появилась новая фреска. Женщина в белом, с распущенными волосами цвета снега. Лица не видно, но осанка, жесты — в них сила и грация.
— Изначальная Зима. Моя... подруга. Единственная.
В голосе появилось что-то новое. Боль? Тоска? Что-то очень человеческое для бога.
— Когда был сотворён первый снег, он не знал, куда падать. И тогда она — та, что дышала между мирами — выдохнула и направила его вниз. Так началась зима. И началась смерть. И началась память.
— Красивая легенда, — сказал Гордей.
— Не легенда. Я был там. Мы стояли на границе бытия и смотрели, как мир учится умирать. И она сказала: «Теперь у них будет время ценить тепло.»
Чернобог коснулся фрески. Изображение ожило — женщина повернулась, и на миг братья увидели лицо. Прекрасное и страшное одновременно.
— Она умела молчать, как никто. Там, где я говорил о справедливости для мёртвых, она просто стояла — и вокруг начинал идти снег. Чистый. Без примесей. Как её душа.
— Что случилось? — тихо спросил Лазарь.
— Раскол. Когда решали создавать Печати. Я был против — зачем разделять то, что едино? Она... она выбрала сторону живых.
Фреска изменилась. Теперь боги стояли двумя лагерями, а между ними — пропасть.
— «Мёртвые должны уйти,» — сказала она. — «Чтобы живые могли расти. Иначе тень прошлого задушит будущее.»
— И ты не согласился.
— Как я мог? Я видел их. Миллионы душ, которых приговаривали к вечной тьме. За что? За то, что их время вышло?
— И она ушла?
— Хуже. — Чернобог отвернулся от фрески. — Она возглавила создание Печатей. Вложила в них свою суть. Поэтому они держатся — на них её дыхание. Её воля. Её... предательство.
Тишина. Только дед постукивал по стенке пузыря — ритм старой песни, которую пел внукам.
— Знаете, что самое смешное? — Чернобог вернулся на трон. — Я до сих пор... Неважно. Это всё в прошлом. Есть только долг.
— Долг или месть? — спросил Гордей.
— Какая разница? И то и другое — вечные двигатели для таких, как я.
Чернобог встал, прошёлся по залу. Остановился. Плечи опустились.
— Знаете? Я не хотел Суда. Надеялся договориться. Как раньше, когда слова значили больше силы. Но вы Морозовы. Упрямые, как и она. Оставляете мне только один путь.
Он хлопнул в ладоши — но не властно. Устало. Словно запускал механизм, который крутился тысячи лет.
Пол задрожал. В центре зала открылся провал — чёрный, бездонный.
— Раз договориться не получилось — добро пожаловать в Навий Суд. Последняя инстанция для споров между живыми и мёртвыми.
