Денетор-не-дед стоял на самой высокой башне. Смеялся. Но это был не добрый смех.
— Дураки! Вы думаете, так просто? Сломать историю? Изменить роли? Нет!
Он поднял руки. Воздух вокруг него задрожал.
— Если вы не хотите играть по правилам — я сожгу все правила! Как настоящий Денетор!
И поджег себя.
Но не обычным огнем.
Белым пламенем забвения. Которое стирает не тела — истории.
— Если я не могу быть вашим дедом в этой истории — не будет никакой истории!
Пламя начало расползаться. Стены таяли. Небо трескалось. Сама реальность Властелина колец начала гореть.
— Вот дерьмо, — резюмировал Дэнни.
***
Белое пламя пожирало мир. Башни Минас-Тирита таяли как свечи. Орки превращались в дым. Даже камни под ногами становились прозрачными.
— Что делать? — Лазарь обернулся к Киану.
— Без понятия. В моих фильмах обычно есть «избранный» для таких ситуаций.
— Мы не в твоем фильме!
— Точно. Значит, импровизируем.
Денетор-не-дед пылал на башне, хохоча.
— Горите! Все горите! Раз я не могу переписать историю — уничтожу её!
И тут Гордей понял.
— Он не может.
— Что? — Лазарь пытался увернуться от белых искр.
— Он не может уничтожить историю. Он — часть истории. Если она исчезнет, исчезнет и он.
— И?
— И он блефует. Это самоубийственная атака. Он надеется, что мы испугаемся.
Степаныч, державший пылающий мешочек, вдруг расхохотался.
— Ха! Я двести лет мертвый! Думаешь, меня смерть испугает?
Рарог, уже почти полностью очистившийся от образа Голлума, кивнул.
— Парни правы. Это блеф отчаяния.
— Значит? — Лазарь напрягся.
— Значит, не играем по его правилам, — Гордей снял шлем. Отбросил. — Я не Боромир. Я Гордей Морозов. И я не умру по чужому сценарию.
— Я не Леголас, — Лазарь стянул эльфийский парик. — Я Лазарь. И да, я скоро стану льдом. Но это мой выбор. Не Толкина, не Чернобога — мой.
— А я вообще не хоббит! — Степаныч разулся, показав волосатые ноги. — Но ноги клевые, оставлю.
Дэнни поднял топор.
— А я Дэнни Де Вито! И мне плевать на ваши правила!
Киану просто кивнул.
Белое пламя дошло до них. Коснулось...
И не смогло сжечь.
Потому что нельзя стереть тех, кто сам себя определяет.
Денетор-не-дед замер.
— Как... Как вы смеете?!
***
— Стоп, — Гордей шагнул вперед, сквозь белое пламя. Оно лизало латы, но не жгло. — А кто вообще это предначертал?
— Что? — Денетор пошатнулся.
— Кто предначертал, что Боромир умрет? Что добро победит? Что история должна идти по рельсам?
— Толкин!
— А где он? — Лазарь подошел к брату. — Толкин умер полвека назад. Его тут нет.
— Но его история...
— Его история живет в миллионах версий. Книги, фильмы, фанфики... И знаешь что? В каждой версии — что-то свое.
— Нет! Есть канон!
— Толкина тут нет, — отрезал Гордей. — Есть мы. И я отказываюсь умирать по чужому сценарию!
Он схватил стрелу из колчана Лазаря. И сломал её голыми руками.
Мир дрогнул.
— Ты... ты не можешь...
— Могу и делаю.
Еще стрела. Хруст. Еще.
С каждой сломанной стрелой реальность трещала сильнее.
— Док, помоги!
Лазарь понял. Начал ломать собственные стрелы — те, что никогда не промахивались, всегда убивали.
— Я не идеальный эльф! Я могу промахнуться! Могу струсить! Могу выбрать!
Треск усилился.
Белое пламя вокруг Денетора начало гаснуть. Сам он старел на глазах, превращаясь в то, чем был — иллюзию, навязанную сценарием.
— Я... я просто хотел быть хорошим дедом... хоть в истории...
— Наш дед и так хороший, — мягко сказал Лазарь. — Нам не нужна идеальная версия. Нам нужен настоящий.
Денетор рассыпался пеплом.
А мир вокруг...
***
Мир продолжал рушиться. Но теперь не от белого пламени — от противоречий. Когда герои отказались от ролей, история потеряла структуру.
Орки таяли. Стены осыпались. Небо покрывалось трещинами.
И Мара-назгулы слились в одну фигуру.
— Вы всё сломали! — голос из тысячи осколков. — Теперь мы все погибнем!
Она бросилась на братьев. Уже не назгул — буря из зеркальных осколков, несущая забвение.
Лазарь поднял лук. Но стрел не осталось — все сломаны.
Гордей взмахнул мечом. Но клинок прошел сквозь осколки.
И тогда вперед шагнул Рарог.
— Моя прелесссть — это не рёбра... — голос был тихим, но отчетливым. — Это вы. Сохранить вас — вот моя последняя охота.
Он обнял Мару.
Духовное пламя встретилось с зеркальным холодом.
— Нет! — Мара забилась. — Ты не настоящий! Ты воспоминание!
— А разве воспоминания не могут любить? — Рарог улыбнулся. — Я помню, как учил их ковать. Как ругался за разбитые тарелки. Как готовил ребрышки. Этого достаточно.
Взрыв.
Но не разрушительный — очищающий.
Мара рассыпалась на миллион осколков. Но теперь в каждом отражалось не страх — а свет. Теплый, домашний свет кузни.
Рарог начал таять.
— Рар... ты же уже... — Лазарь не находил слов.
— Столько раз можно умереть за семью, сколько раз семья в тебе нуждается, — голос еле слышный. — Это не жертва. Это привилегия.
Последняя искра.
И на земле — перо. Красно-золотое, теплое даже в рушащемся мире.
Лазарь поднял его.
— Спасибо, — прошептал он.
Мир вокруг окончательно терял форму. Оставались только они — две группы людей посреди растворяющейся истории.
И голос Чернобога. Уже без образа — просто голос из ниоткуда.
— Что вы наделали?
***
