— Правило простое. Съешьте свое прошлое, чтобы получить будущее. Прошу к столу!
Братья переглянулись. В углу, за массивной печью, мелькнула тень — рыжие волосы, сутулая спина. И запах — гарь, металл, немного жареного мяса. Рарог? Но когда Лазарь повернулся, там никого не было. Только легкий дымок вился в воздухе.
— Садитесь же! — маленький Гордей похлопал по стулу рядом. — Мы так долго вас ждали!
На столе — блюда под серебряными крышками. Судья-Жертва церемонно поднял первую.
Детская рука на блюде. Приготовленная с яблоками, как Гордей любил в детстве.
— Это я! — радостно воскликнул пятилетний Лазарь. — Съешь меня, и я стану частью тебя навсегда! Мы опять будем вместе!
Желудок Лазаря сжался. Не от голода.
— Это больное дерьмо.
— Не больное, а необходимое, — Судья поднял следующую крышку.
Нога подростка, фаршированная мечтами о поступлении в институт.
— Мы все — ваши несбывшиеся версии, — объяснял десятилетний Гордей, отрезая кусочек собственного бедра. — Вы убили нас своими выборами. Теперь верните к жизни!
Откуда-то издалека, словно из другой комнаты, донесся голос матери.
— Не играй с едой, Лазарь. Еда — это жизнь.
Память ударила неожиданно. Кухня, утро, мама делает бутерброды в школу. Обычное утро из прошлой жизни, когда главной проблемой была контрольная по математике.
— Нет. — Гордей встал, опрокинув стул. — Это не вы. Вы — не мы в детстве.
— А кто же? — маленький Лазарь наклонил голову. Слишком сильно. Что-то хрустнуло.
— Те, кем мы не стали. Версии из параллельных жизней, где все сложилось иначе.
— Умный мальчик! — захлопал в ладоши Судья-Жертва. — Но это не отменяет правила. Съешьте их, или они сгниют зря!
Детские версии закивали синхронно. На шеях проступили швы — плохо зашитые, кое-где расходящиеся.
— Да, мы сгнием! Второй раз! Это так больно — гнить заживо!
— Спасите нас! Съешьте нас!
— Верните домой!
Они тянули руки — маленькие, пухлые, родные до боли. Гордей дрогнул. На секунду, не больше. Но Лазарь заметил.
— Это не спасение. Это каннибализм.
— И что? — Судья обошел стол, поправляя приборы. — Разве вы не питаетесь прошлым каждый день? Воспоминаниями, сожалениями, несбывшимися мечтами? Я просто предлагаю сделать это... буквально.
Лазарь схватил край стола. Тяжелый, дубовый, на двенадцать персон. И перевернул.
Грохот. Звон разбитой посуды. Детские тела полетели на пол, рассыпаясь частями. Но продолжали улыбаться.
— Я не буду жрать трупы возможностей! — заорал Лазарь. — Ни своих, ни чужих!
— Как грубо, — вздохнул Судья-Жертва. — Как предсказуемо. Что ж, первое блюдо вы не оценили. Посмотрим, как вам понравится второе.
Столовая начала растворяться. Стены потекли как воск, обнажая красную плоть. Запах сменился — теперь пахло кровью и дезинфекцией.
Братья падали дальше. В темноту между мирами.
— Ты когда-нибудь думал, кем бы стал, если бы пошёл в институт? — спросил Лазарь в темноте.
Они неслись сквозь пустоту, но как-то умудрялись говорить. Навь имела свои правила, и логика была не в их числе.
— Думал. Скучным инженером с пивным животом.
— А я бы стал учёным по замораживанию мозгов.
— У тебя талант, кстати. Мой уже щёлкает от холода.
— Это от падения щёлкает, не ссы.
Гордей хмыкнул. Даже здесь, в межпространственной щели между кошмарами, братские подколки помогали держаться.
А потом темнота окрасилась красным.
***
Операционная. Кафель на стенах, пятна ржавчины в швах. Запах крови, йода, страха. Лампа над столом гудела, отбрасывая резкие тени. В отражении металлического абажура на миг мелькнуло обгоревшее лицо. Запах гари усилился. Рарог? Но стоило моргнуть — исчезло.
На операционном столе лежала женщина.
Их мать. Елена Морозова.
Живот вздут, как на последнем месяце беременности. Но под натянутой кожей шевелилось что-то... неправильное. Слишком большое. Слишком угловатое.
— Экстренное кесарево! — Из тени вышел Судья-Палач.
Детский голос из-под черного капюшона. На руках — резиновые перчатки, заляпанные чем-то бурым.
— Вы должны родить себя заново! Правила просты: спасти можно только одного. Мать или одного из вас. Выбирайте, кого вырезать!
Под кожей живота проступили очертания. Лица. Взрослые лица братьев, скрюченных в позе эмбрионов.
— Мальчики... — простонала мать. Глаза открылись — пустые, без зрачков. — Спасите хоть кого-то...
Откуда-то из памяти всплыл голос отца.
— Ты родился с открытыми глазами. Смотрел, не плакал.
Странное воспоминание. Отец редко говорил о дне их рождения. Слишком больно было вспоминать, как чуть не потеряли мать при родах.
— Это бред, — Гордей отступил от стола. — Мы не можем быть там и здесь одновременно!
— В Нави все возможно, — Судья протянул скальпель Лазарю. — Режьте! Время уходит!
Монитор запищал. Сердцебиение матери замедлялось. В животе что-то дернулось, пытаясь пробиться наружу.
Лазарь взял скальпель. Лезвие холодное, острое. Поднес к натянутой коже живота. Внутри зашевелились тени — почти узнаваемые, почти родные.
И полоснул по собственной руке.
Кровь брызнула на «мать», на стол, на кафельный пол. Боль прошила до костей, но Лазарь улыбался.
— Вы всегда выбирали боль вместо решения, — сказала Елена.
