«
И растворение завершилось.
Они снова падали.
Но теперь это было другое падение.
А где-то далеко-далеко, в хрустальной тюрьме, дед наблюдал. И улыбался.
Его мальчики ломали правила богов.
Как он и учил.
Но теперь — готовые к любому сценарию.
Потому что у них был свой.
***
ᛗᛟᚱᛟᛉᛟᚹᛃ ᛒᚱᚨᛏᛋᛏᚹᛟ ᚲᛟᛚᛁᚲᚨ ᚲᚨᛋᛏᛁ ᚹᛏᛟᚱᚨᛃᚨ
«Мы все судим себя строже, чем нас судят боги.»
ᛗᛃ ᚹᛋᛖ ᛋᚢᛞᛁᛗ ᛋᛖᛒᛃᚨ
***
Павел Сергеевич, пятьдесят восемь, судья районного суда. Двадцать лет в мантии, видел всякое: убийц, которые плакали как дети, детей с глазами убийц, матерей, оправдывающих сыновей-насильников. Думал, научился отделять работу от жизни.
Новогодняя ночь. Пустой кабинет, стопка неразобранных дел. Жена с детьми уехали к теще — «Ты же все равно работаешь, Паш». И правда, работал. Легче смотреть в бумаги, чем в зеркало.
Стук в дверь. Мягкий, почти вежливый.
— Открыто, — не поднимая головы от дела об убийстве.
Вошел старик. Седая борода, красный тулуп, мешок за плечами. Дед Мороз? В суде? В час ночи?
— Павел Сергеевич? — голос как скрип старого дерева. — Пришел с подарком.
— Слушайте, если это розыгрыш...
— Никакого розыгрыша. — Старик сел напротив, не дожидаясь приглашения. — Просто подарок для человека, который судит других триста дней в году.
Поставил на стол снежный шар. Внутри — миниатюрный зал суда. За судейским столом — крошечная фигурка. Павел присмотрелся. Фигурка была копией его самого.
— Что это за...
— Посмотрите внимательнее.
Снег в шаре закружился сам собой. Фигурка ожила. Начала двигаться. И Павел увидел.
Это был он. Но моложе. Первое дело. Парень, укравший хлеб для больной сестры. Павел тогда дал максимальный срок — «Закон есть закон».
Снег закружился быстрее. Новая сцена. Женщина, убившая мужа-тирана. «Пять лет. Могла уйти, а не убивать».
Еще быстрее. Подросток с наркотиками. «Колония. Пусть научится».
— Хватит, — Павел потянулся к шару.
Но руки прошли сквозь. Шар был здесь и не здесь одновременно.
— Вы судили по закону, — сказал старик. — Всегда по закону. Но забыли кое-что важное.
— Что?
— Что каждый, кого вы судили, судил себя еще строже. До вас. После вас. Всю жизнь.
Фигурка в шаре села на место подсудимого. И Павел увидел себя — все свои грехи, сомнения, моменты слабости. Взятка, которую почти взял. Любовница, о которой почти никто не знал. Сын, которому вечно не хватало времени.
— Интересно, — старик наклонился ближе. — Какой приговор вынесли бы себе? По закону, конечно.
Павел молчал. В горле ком.
— Вот вам подарок, судья. — Старик встал. — Каждый раз, вынося приговор, вспоминайте — вы судите того, кто уже осудил себя. Может, это поможет находить не только справедливость, но и милосердие.
Моргнул — старика нет. Только снежный шар на столе. И в нем — Павел Сергеевич, плачущий над приговором, который выносит сам себе.
Вечно. По кругу. Без права на апелляцию.
С тех пор судья Павел Сергеевич изменился. Не стал мягче — стал человечнее. Потому что понял простую вещь.
Самый строгий суд — тот, что мы устраиваем себе.
Каждую ночь.
В пустоте собственной совести.
***
Падение было не падением — скорее погружением в чужой кошмар. Или в собственный, вывернутый наизнанку.
Потом — внезапная остановка. Ни звука. Ни стен. Ни смысла.
И впервые за всю Навь — не было холода. Только белизна. Только они. Как будто мир на секунду забыл, что такое смерть.
— Это... не больно, — удивился Лазарь.
И белизна сменилась картинами.
Сначала — библиотека. Книги из пепла на полках из костей. Потом — детская площадка, где качели скрипели голосами повешенных. Школьный класс с партами-надгробиями, исписанными именами тех, кто не дожил до выпускного. Кухня их детства, но прозрачная — как воспоминание, которое вот-вот забудешь.
— Видишь это дерьмо вокруг? — Лазарь пытался дотянуться до брата, но пространство между ними растягивалось.
— Вижу! Держись рядом!
— Стараюсь! Но гравитация какая-то чеканутая!
Действительно, падали они параллельно, но словно в разных измерениях. Гордей тянул руку — та проходила сквозь Лазаря. Лазарь пытался схватить брата — пальцы смыкались на пустоте.
А сверху, из стремительно удаляющейся дыры, доносился голос Чернобога.
— В Суде время идет иначе. Для Лазаря это может стать... проблемой.
И засмеялся. Тихо, почти грустно.
Потом — удар.
***
Викторианская столовая материализовалась вокруг них мгновенно. Тяжелые портьеры, канделябры с оплывшими свечами, стол на двенадцать персон. Все чинно, благородно. Если не считать запаха.
Сладковатая гниль, приправленная розмарином и тимьяном. Как будто кто-то пытался готовить из падали.
За столом сидели дети. Много детей. Все — они сами в разных возрастах. Пятилетний Лазарь с разбитой коленкой. Десятилетний Гордей в отцовской рубашке, которая висела как балахон. Подростки, почти взрослые — все версии, которыми они были.
Или могли быть.
Все улыбались. Все были мертвы.
— Добро пожаловать на поминальный ужин! — В дверях возник официант.
Нет, не официант. Судья-Жертва — в его лице сплелись черты всех жертв всех времен. Глаза плакали кровью, но губы улыбались.
