— А что, есть идеи лучше?
— Это самая дибильная идея в твоей жизни, Гор.
— Значит, сработает. На три?
— К черту счет. — Лазарь присел, готовясь к прыжку. — Просто прыгаем.
И прыгнул. Через пропасть. Через логику. Через страх.
Гордей прыгнул навстречу.
Встретились в центре Раскола.
***
Ладони встретились — ледяная и теплая. Боль прошила обоих как молния. Но держались.
— Это невозможно! — голос Корочуна дрогнул впервые. — Раскол нельзя преодолеть!
— А мы и не преодолеваем, — прохрипел Лазарь сквозь боль. — Мы принимаем.
— Что?
— Раскол. Холод. Тепло. Все принимаем. — Гордей стиснул руку брата крепче. — Потому что мы — Морозовы. А Морозовы не выбирают между холодом и теплом. Мы — граница между ними.
Из точки соприкосновения их рук поползли трещины. Но не разрушения — преображения. Белое и красное начали смешиваться. Не в серость — во что-то новое. Цвет зимнего рассвета. Первого снега на теплой земле. Последнего льда перед весной.
Мир вокруг задрожал. Ледяные стены трескались. Картины за ними смешивались — зима и лето, жизнь и смерть, холод и тепло.
— Что вы делаете?! — Корочун метался между сторонами Раскола, но те схлопывались.
— То, что Морозовы делают всегда, — Гордей подтянул Лазаря к себе. — Выживаем. Вместе.
Их ноги коснулись твердой поверхности. Раскол под ними затягивался, превращаясь в шрам на белом снегу.
Лазарь пошатнулся. Посмотрел на свои руки. Кожа все еще была прозрачной, ледяные вены пульсировали под ней. Но теперь в них тек не просто холод — в глубине мерцал слабый свет. Как северное сияние под кожей.
— Я... — он сжал и разжал кулак. — Я чувствую.
— Что?
— Все. Холод, но не только. Биение сердца. Дыхание. Страх. — Лазарь поднял глаза на брата. — Я снова боюсь, Гор.
— Это хорошо?
— Не знаю. Но это...
В голове мелькнула мысль — четкая, чужая, его собственная.
Он чувствовал, как холод жжёт лёгкие изнутри. Как сердце толкает кровь ледяными толчками — раз в три секунды, болезненно медленно. Как мороз грызет кости, но не убивает — просто напоминает о границе. И как страх ползет по спине — не враг, а знак, что он всё еще достаточно живой, чтобы бояться смерти.
Гордей тоже изменился. Руки светились внутренним жаром, но огонь больше не рвался наружу. Он обрел форму, границы. Контроль.
Братья посмотрели друг на друга. Лазарь был прохладным на ощупь, но не ледяным — как утренняя роса. Гордей излучал тепло, но не обжигающее — как камин за стеклом. Их тела стали новыми сосудами равновесия. Не крайности, а золотая середина между жизнью и смертью, теплом и холодом.
— Мы... — начал Гордей.
— Мы как Саб-Зиро и Скорпион, — закончил Лазарь. — Охренеть не встать.
— Док... ты неисправим...
Из воздуха материализовалось перо. Но не черное как перья Гамаюн. Серое, с красными прожилками — как засохшая кровь на пепле. Повисело между братьями, словно выбирая.
— Это ваше перо, — прошептал Корочун. Он больше не метался. Стоял поодаль, наблюдая. — Первое перо новой истории. Той, которую пишете вы, а не боги.
Перо медленно опустилось. Лазарь и Гордей одновременно протянули руки. Перо коснулось обеих ладоней — и разделилось. На мгновение стало двумя, потом снова слилось, уже в руке Лазаря.
— Почему...
— Потому что ты — Летописец. — Корочун начал рассыпаться. Медленно, по снежинке. — Но теперь ты будешь писать не холодную правду. А правду тех, кто живет на границе.
— Подожди! — Лазарь шагнул к нему. — Что ты такое? Кто?
— Я — выбор, которого не сделали ваши предки. Я — зима, которая могла быть. — Корочун улыбнулся. По-человечески, грустно. — Но вы выбрали другую зиму. Живую. Больную. Настоящую.
Он поднял руку. Из рассыпающихся пальцев выпало десятое перо Гамаюн. Черное с серебром — последнее из старой истории.
— Теперь их десять. Хозяйка придет за своей историей.
И рассыпался окончательно. Как древний снег весной. Не растаял — именно рассыпался, превратившись в искрящую пыль.
В белом небе мелькнуло что-то. Птица? Тень? Или просто черное перо на ветру? Но когда Лазарь поднял голову — только серая пустота.
Братья остались одни посреди белого поля.
— И что теперь? — спросил Гордей.
Лазарь наклонился, поднял десятое перо. Оно было теплым.
— Не знаю. Но... — он полез в карман. — У нас еще кое-что есть.
Достал флягу Степаныча. Ту самую, куда собрали пепел Рарога.
— Думаешь, стоит?
— А что мы теряем?
Открыли. Пепел внутри был еще теплым. Нет — горячим. Как будто огонь только что погас.
И оттуда донесся голос. Слабый, искаженный, но узнаваемый.
— Ребрышки в морозилке.
Братья переглянулись.
— Рар? — прошептал Лазарь.
— ...а если слышите — значит, еще горит. Не бойтесь, балбесы. Боль — это плата за огонь. Но не за холод. Холод — бесплатный. А за тепло всегда платишь.
Пепел вспыхнул. Один раз, ярко. Огненная искра поднялась в серое небо и погасла.
