— Тогда останетесь. Но не как раньше. — Гордей огляделих всех. — Мир изменился. Мертвые и живые учатся жить рядом. Будут правила.
— Какие?
— Узнаем вместе.
Из толпы вышел мужчина в дорогом костюме. Новый призрак, судя по одежде — умер недавно.
— А кто вы такие, чтобы устанавливать правила?
— Мы — Морозовы, — просто сказал Лазарь. — Мы теперь Зима.
И словно в подтверждение его слов, снег вокруг закружился сильнее. Но не угрожающе. Танцуя. Каждая снежинка несла чью-то память, чью-то боль, чью-то любовь.
— Кто готов — подходите по одному, — Гордей сел на ступеньки крыльца. — У нас время есть.
И они пошли. Один за другим. Старуха, искавшая прощения у дочери. Мальчик, потерявшийся в лесу сто лет назад. Купец, обманувший партнера.
Каждого Лазарь брал за руку. Каждого вел по светящейся дороге. Кто-то уходил сразу. Кто-то просил передать весточку живым. Кто-то просто благодарил.
Работали молча. Как на конвейере. Только конвейере душ.
Солнце клонилось к закату, когда подошел последний. Мальчик лет двенадцати в пионерском галстуке.
— А больно не будет?
— Нет, — Лазарь устало улыбнулся. — Теперь это как засыпать у теплой печки.
— Хорошо. Я устал бояться.
Взял за руку. Повел. Отпустил.
Двор опустел. Только братья на крыльце, черный снег и тишина.
— Сколько их было? — спросил Гордей.
— Не считал. Много.
— И это только начало.
В кармане затрещала рация. Гордей достал.
— База, база. Москва. Прием.
— Слышу вас, это Москва.
— Ситуация под контролем?
Братья переглянулись. Под контролем? Мир перевернулся, мертвые ходят среди живых, границы между мирами истончились.
— Ситуация... развивается. Нужны новые протоколы.
— Понял. Питер докладывает — мертвые вышли на Невский. Не нападают, просто гуляют. Что делать?
— Пусть гуляют. Если не трогают живых — не трогать их.
— Принято. Еще — Воронеж на связи. Срочно.
Тишина. Треск помех. Потом — детский голос. Девочка лет десяти.
— База? База, это Лена. Мы нашли старый пионерский лагерь. Тут... тут много детей. Но они прозрачные. И плачут.
Лазарь взял рацию.
— Лена, это Лазарь. Не бойся. Они не опасны.
— А что делать? Они смотрят на нас. Просят... просят поиграть.
Братья переглянулись. В глазах Гордея читался тот же вопрос.
— Поговорите с ними, — мягко сказал Лазарь. — Узнайте, что им нужно. У них, может, тоже Новый год.
— Но они же... мертвые?
— И что? У мертвых не может быть праздника?
Молчание. Потом неуверенно.
— Ладно. Попробуем. База, конец связи.
Рация затихла.
— Думаешь, справятся? — спросил Гордей.
— Дети всегда находят общий язык. Живые или мертвые — неважно.
Встали, пошли в дом. На кухне Гордей достал сковородку, начал готовить ребрышки. Привычные движения в непривычном мире.
— Есть будешь?
— Буду. — Лазарь сел за стол, достал тетрадь. Обычная школьная, в клеточку. Открыл на чистой странице, начал писать.
«День первый новой эры. Снег изменил все. Мертвые помнят. Живые учатся помнить. Мы стоим на границе, держим равновесие. Пока держим.»
— Летопись ведешь?
— Надо же кому-то. — Лазарь дописал абзац. — Для тех, кто придет после.
— Думаешь, будут?
— Всегда есть те, кто ищет ответы.
Закрыл тетрадь. Положил на полку — между кулинарной книгой и томиком Есенина. Пусть лежит. Кто-нибудь найдет.
Ребрышки зашипели на сковороде. Запахло мясом, специями, домом. Гордей сноровисто переворачивал куски, что-то напевая под нос.
— Queen? — узнал Лазарь.
— Ага.
— В тему.
Сели есть. Молча, неторопливо. За окном падал черный снег. В рации изредка потрескивали голоса — отчеты, вопросы, просьбы о помощи. Новый мир учился жить по новым правилам.
— За деда, — Гордей поднял стакан с чаем.
— За Рарога.
— За семью.
— За новый год. Какой бы он ни был.
Чокнулись. Чай остыл, но это не важно. Важно было другое — они дома, живы, вместе. И готовы к тому, что ждет впереди.
Потому что впереди ждало многое.
В Антарктиде лед трескался изнутри. Что-то древнее, старше богов, начинало просыпаться.
В Скандинавии один старый одноглазый бог точил копье. Гунгнир дрожал от нетерпения.
В Египте мумии выходили из гробниц — не как монстры, а как оскорбленные владельцы, требующие вернуть украденное.
В Японии ками собирались на совет. Впервые за тысячу лет. Мир людей и мир духов сблизились опасно.
Но это все — потом. Завтра. Через неделю. Через месяц.
А сегодня — два брата на кухне старого дома. Ребрышки на тарелках. Черный снег за окном. И странное, хрупкое ощущение правильности происходящего.
— Док?
— М?
— Мы справимся?
— А у нас есть выбор?
— Всегда есть выбор.
— Тогда выбираем справиться.
Из рации.
— База, это Челябинск. У нас тут метеорит ожил. Говорит, хочет домой. Что делать?
Братья переглянулись. Потом расхохотались. Первый раз за долгое время — от души, до слез.
— Что ответить? — Гордей вытирал глаза.
— Скажи, пусть подождет. Сначала с местными разберемся. Потом космосом займемся.
— Принято. Эй, База?
— Слушаю.
— С Новым годом.
— И вас.
Рация затихла.
За окном черный снег превратился в белый. Обычный, новогодний. Только иногда, если присмотреться, в снежинках мелькали лица. Чьи-то воспоминания. Чьи-то мечты. Чья-то боль, превращенная в красоту.
