И в голове вспыхнула картинка — он, пятилетний, лепит снеговика. Мама выглядывает из окна, смеется. Отец фотографирует их старым «Зенитом».
— Память, — прошептал Лазарь. — Снег несет память.
— Идем в дом, — Гордей потянул его за рукав. — Проверим, что осталось.
Входная дверь висела на одной петле. В прихожей — бардак. Мебель перевернута, на стенах следы когтей. Но странно — не пахло гарью. Только холодом и чем-то еще. Хвоей? Мандаринами?
— Новый год, — понял Лазарь. — Пахнет Новым годом.
Прошли в кухню. Здесь почти не тронуто — только слой пепла на всем. И записка на стене. Углем, размашистым почерком Рарога.
«Не забудь рёбрышки.
Если не сгорят — значит, не зря учил.»
Лазарь хрюкнул. Потом засмеялся — первый раз за... сколько? Неделю? Месяц?
— Даже мертвый думает о нас.
Гордей открыл морозилку.
Внутри, среди растаявшего льда — пакет. Ребрышки в маринаде. Не тронутые огнем, не испорченные временем.
— Как?
— Магия, Док. Семейная магия. — Гордей достал пакет, понюхал. — Свежие. Будто вчера замариновал.
Снаружи скрипнула калитка. Братья напряглись, руки привычно легли на оружие.
— Эй, Морозовы! Живые там?
Петрович. Сосед, семьдесят лет, вечно пьяный, вечно добрый. Вышли на крыльцо.
Старик стоял у калитки, покачиваясь. В руке — початая бутылка. На плече — черный снег.
— Во, живые! А я думал — все, конец вам. Тут такое было... — он осекся, глядя на снежинку на рукаве. — Ох ты ж...
Лицо Петровича изменилось. Пьяная улыбка сползла. В глазах — что-то похожее на ужас. Или на понимание.
— Я... я же... Колька... — он покачнулся сильнее. — Я же предал Кольку. В восемьдесят третьем. Из-за бабы. Он в тюрьму сел, а я...
Слезы потекли по морщинистым щекам. Но странные слезы — с облегчением.
— Я забыл. Как я мог забыть? Сорок лет прошло, а я... — он посмотрел на братьев. — Это вы сделали? Снег этот?
— Не мы, — Лазарь спустился с крыльца. — Всё меняется, Петрович. Теперь ничего не забудется.
— И слава богу, — старик вытер лицо рукавом. — Слава богу. Пойду к Кольке. Если жив еще. Попрошу прощения.
Развернулся, пошел прочь. Шатаясь, но целеустремленно. На ходу выплеснул водку в снег.
— Надо связаться с остальными, — Гордей достал старую Nokia. — Если везде такое...
Телефон ожил, едва он его включил. Сообщения посыпались одно за другим.
«Макклинток: Снег в Техасе. Черный. Мертвые ковбои встали. Wtf?»
«Танака: Ками паникуют. Границы миров истончились. Нужна встреча.»
«Мария: Día de Muertos стал вечным. Это вы натворили?»
«Эрикссон: В Норвегии драуги вышли из курганов. Но не нападают. Просто стоят. Ждут.»
— Весь мир, — Лазарь читал через плечо брата. — Мы изменили весь мир.
— Вопрос — к лучшему или худшему.
Из дома донесся звук. Тихий, неуверенный. Шаги?
Братья переглянулись, вернулись внутрь. В гостиной, у камина, стоял солдат. Старая форма времен Великой Отечественной. Пробоина в груди, сквозь которую видна стена.
Увидел братьев — попятился. В глазах читался страх.
— Не... не надо... я просто... погреться хотел...
Рядом материализовалась еще одна фигура. Женщина в крестьянском платье, с веревкой на шее.
— Это Морозы, — прошептала она солдату. — Сама Зима ходит в их шкуре. Беги, дурак!
Но Лазарь уже шагнул вперед. Медленно, с поднятыми руками.
— Мы не враги. Мы — дорога домой.
— Домой? — солдат моргнул. — Какой дом? Я с сорок третьего года как...
— Как застрял, — закончил Гордей. — Между жизнью и смертью. Между долгом и покоем.
— Долг... — солдат выпрямился. — Я не выполнил приказ. Не донес донесение. Полк без связи остался.
— Война кончилась, — мягко сказал Лазарь. — Победили. Можно идти домой.
— Правда? — в глазах мертвеца блеснула надежда. — А мама? Мама жива?
Братья переглянулись. Лазарь покачал головой.
— Нет. Но она ждет. Там, куда мы поможем тебе уйти.
— Как?
Лазарь протянул руку. Та слабо светилась изнутри — не холодным светом прошлого, а чем-то новым. Теплом границы.
— Просто возьми меня за руку. Я проведу.
Солдат помедлил. Посмотрел на женщину-самоубийцу.
— А ты?
— Я... я грешница. Сама себя...
— Грех простится, — твердо сказал Гордей. — Если готова идти — иди.
Взялись за руки. Солдат — за Лазаря, женщина — за солдата.
И Лазарь повел их.
Не физически. Внутренним зрением он видел дорогу — светящуюся нить через темноту. Раньше ее не было. Теперь есть. Дорога для тех, кто готов уйти.
— Тепло, — прошептал солдат. — Как у печки дома...
— Мама... — женщина улыбнулась. — Вижу маму...
Растаяли. Не исчезли в ужасе, не рассыпались в прах. Просто растворились в теплом свете, как снег на ладони.
— Что ты сделал? — Гордей смотрел на брата.
— Не знаю. Просто... знал, что нужно делать. — Лазарь посмотрел на свои руки. — Мы теперь не охотники, Гор. Мы — проводники.
Снаружи заскрипели половицы крыльца. Много ног. Много голосов.
Вышли.
На дворе стояли десятки призраков. Разных эпох, разных судеб. Крестьяне, солдаты, дети. Все смотрели на братьев с надеждой и страхом.
— Мы слышали... — начал кто-то. — Что можно уйти. По-настоящему уйти. Это правда?
— Правда, — кивнул Лазарь. — Но только если готовы. Если дела закончены.
— А если не закончены? — спросила женщина с младенцем на руках.
