Ай. Ужасно чувствовать такую чешуйчатую тварь в своем теле, управляющую твоими мускулами, сухожилиями и костями. Она дышала моими легкими, качала кровь моим сердцем. Не могу описать это насилие, ощущение врага внутри себя… Это хуже, чем сталь, которая проскальзывает в твои кишки, хуже, чем кочерга, которую тебе вгоняют в зад. Нет ничего ужаснее дыхания дракуса под твоей кожей.
Но я сражался. Я сражался всем оружием, что у меня было.
При помощи отточенных чувств я сперва приковал себя к холодному каменному полу узилища, потом к капанью воды, потом к грохоту ударов Акбы по решетке, потом к топотку крыс, потом к запаху дерьма и гниющей пищи – и из этих чувственных нитей построил лестницу наверх и поднялся по ней. Я заполнил свой разум архитектурой палаццо, и он вырос вокруг меня, а я шагал по нему. Камень за камнем, колонна за колонной я воссоздал путь в библиотеку, распахнул двери, встретился лицом к лицу с драконом и победил его.
Я отделился.
Собрав всю свою волю, я поместил себя не внутрь драконьего глаза, но за его пределы, а дракона с ревущим, скрежещущим воплем изгнал.
Я стал целым.
Я открыл глаза. Меня окружал ледяной мрак подземелья.
Мое горло пылало огнем. Все тело болело. Я был покрыт потом.
Перекатившись, я пополз к стене, по которой стекала вода. Рухнул лицом в пол, пытаясь лизать прохладную, чистую жидкость. Коснулся языком лишайника, мха и влаги. Утолил жажду и замер.
Я долго лежал там, изнуренный, покрытый синяками, дрожащий и слабый. Печаль приблизилась и попыталась оседлать меня, вместе с жалостью к себе и страхом, но им нужен был другой, более слабый Давико, и они ушли прочь.
Я выпил еще воды. Нащупал пищу и поел. Собрался с силами. А потом снова потянулся к драконьему глазу.
Само собой, дракон с ревом атаковал, но я был наготове, и на этот раз мы сражались не внутри моего тела, а внутри его глаза. Я обрушился на него со всей силой и волей, давя, вторгаясь и увеличиваясь, и, хотя дракон отбивался, и ревел, и скользил, и свивался, и царапался, и плевался кислотой и огнем, я не остановился, потому что больше не был тем Давико, которого он сокрушил прежде.
В конце концов, когда мы основательно потрепали друг друга и устали, я пригласил дракуса сесть и поговорить.
Даже если бы я выставил на доску сладкий чай и горький сыр, наши переговоры не могли бы быть более формальными. Кто из величайших персон банка мерканта может сказать, что сидел парлобанко с драконом?
Мы друг другу не нравились, но симпатий и не требовалось. Однажды отец сказал, что мы заключаем союзы не с друзьями, а только с врагами. И это был наш случай. Мы с драконом не были друзьями, но могли принести друг другу пользу. Я хотел получить его силу, а у него были свои желания, и на этом основании мы пришли к согласию.
И потому я открыл свой огромный глаз рядом с калларино.
Сказать, что я смотрел, – это слишком мелко.
Сказать, что я видел, – это слишком обыденно.
Я пожирал. Я заглатывал. Я накинулся на мир вокруг меня. Библиотека была живой. Текстура дерева, зернистость камня, плетение ковров, танец цветов. Кружащие в воздухе пылинки. И даже звуки. Я с трудом сосредоточился на калларино, потому что он представлял не больший интерес, чем мазки краски, которыми мастера-художники выписали потолочные фрески, куда, как я с раздражением отметил, калларино добавил свой портрет.
Это муха жужжит в окне верхнего света? Это пылинка падает с печати калларино? Это слизь блестит на пальце Сивиццы? Это ворон хлопает крыльями за окном? Это нити ковра трещат, как пожар, под ногами Мерио? Все было светом, шумом и запахами, и я пожирал их все. Я упивался журчанием голосов, слизывал пульсацию цвета. Я следил за запахами, которые лениво струились в солнечных лучах, подобно пылинкам. Я уловил крупицы розы и пота, облачка стареющих книг…
Мой отец раскидывал сети влияния и плел сети интриг – но он был всего лишь человеком, выпавшим из плетения Вирги. Дракон оставался частью того древнего узора, по-прежнему был полностью вплетен в искусное творение Вирги, совсем как описывал Соппрос. Человек выпал оттуда, он сидел, рыдая, в грязи, однако в тот момент я вновь стал частицей узора.
Я испытывал экстаз.
Я вдыхал запах хлеба, который пекли на кухне. Подслушивал разговоры слуг калларино. Я мог различить шорох белья, когда дети калларино тайком выбирались из постелей, и ворчание его дряхлой матери, жаловавшейся на суставы. Я мог услышать стражников, беседовавших у ворот, и с первых же слов понять, что один ненавидит другого и замышляет какую-то подлость, о которой другой не догадывается. Это похоть, понял я. Стражник вожделеет жену своего напарника. Их голоса поведали мне об этом, раскрыли истину, словно прокричали ее.
Я понял, что существуют человеческие узоры.
Это знал не я, это знал дракон. Дракон видел, как поднимались и рушились империи. Слышал тысячи разговоров: через его владения проходили караваны и армии. Видел тысячи предательств и тысячи преданностей.
