Это были не мистические знания, это было знание схем. Простых гуманитас, за которыми наблюдали в течение милленати. Мудрость. Это была мудрость, какую никогда не смогли бы обрести короли-философы древнего Эбеццу, потому что их жизнь была коротка, а дракус видел все человечество на протяжении всей его истории. Видел наши мелкие драмы и комедии слишком часто, чтобы чему-то удивляться. Он узнавал намерения человека еще прежде, чем тот сам их понимал.
И теперь, когда мы были связаны, я тоже все это узнал.
Я видел калларино, сидевшего с архиномо Наволы. Видел, как он едва заметно отстранился от Гарагаццо. Как внимательно слушал слова Серены Ромиццини, чья семья обрела влияние с падением моей семьи. Я смотрел, как он желает ее, но боится выдать интерес. Смотрел на его пренебрежение и уважение. Смотреть было больно, потому что это заставило меня осознать кое-что еще.
Я всегда считал свое мнение ошибочным. Я так долго жил среди людей, которые полагали себя экспертами в чтении чужих сердец и мотивов, что сомневался в собственных инстинктах. Я помнил тот день, много лет назад, когда калларино пришел к моему отцу и я восхищенно наблюдал, как отец направляет этого человека, которого называл Борсини, как играет с ним, как использует его в целях Наволы. Но я сразу почувствовал кипящую ярость и ненависть. Я разглядел истинную опасность калларино.
А мой отец не разглядел.
Каззетта не разглядел.
Мерио не разглядел.
Всю жизнь я сомневался в собственном уме, считал его недостаточно острым и живым в сравнении с умом окружавших меня уважаемых людей. И все же я не ошибся в своей оценке. Отец заставил имя ди Регулаи греметь даже за морями, потому что понимал окружавшие его опасности, риски, возможности… Однако он не видел всего.
Теперь я лежал в своей грязной камере и высматривал возможность. Я наблюдал, как бахвалится калларино перед теми, кто слаб. Наблюдал, как он бушует, неистовствует и повелевает. Как злорадствует над моими грядущими пытками – предвкушает, как с помощью задуманного действа вытащить на свет последних союзников ди Регулаи.
– Поставим их всех в первый ряд, – говорил он Гарагаццо, – и поглядим на их физиономии, когда они возьмут нож.
Ай. Я мог на них напасть. Дракон хотел этого. Благодаря его силе я знал, что мы можем заманить калларино к себе в камеру и уничтожить его. Можем сожрать его душу – и разве не это я обещал дракону? Добычу? Кровь? Смерть? Месть? Крики боли? Души, вытекающие из тел, чтобы быть поглощенными?
Я боролся с драконом, потому что в его натуре было набрасываться на тех, кто слабее, а не замышлять, строить планы и манипулировать. Ай. Мы боролись, дракон звал калларино, а я приглушал его зов.
Калларино уставился в наш водоворот цветов, завороженный. Потянулся к нам. Изо всех сил я затолкал дракона на дно и прижал, а он хлестал меня хвостом и щелкал зубами. Но когда калларино коснулся нашей поверхности, мы замерли. Он убрал ладонь, целый и невредимый.
Я чувствовал себя оскверненным, потому что пошел против нашей природы. Мы могли высосать душу калларино и уничтожить разум. Но он был всего лишь одним из моих врагов, а я сидел в темнице. Смерть калларино не освободит меня. Его падение не станет моим спасением. И потому я заставил дракона ждать.
Мы искали возможность, высматривали в моем прошлом человека, которого я смогу достать и использовать в своих целях. Но никто не появлялся, а день, когда начнутся пытки, быстро приближался. Я задумался о Мерио. О моем наставнике и предателе, о единственном из всех заговорщиков, кто еще мог питать ко мне сочувствие.
Дважды в библиотеке, когда Мерио обсуждал доверительные счета калларино и его семьи, я хотел дотронуться до него – и дважды не решался. Хотя в моем распоряжении была вся драконья мудрость, Мерио оставался загадкой. Я отступал, оставляя его на крайний случай.
И внезапно мое терпение было вознаграждено. Я нашел не старого наволанского друга, а новую мерайскую знакомую.
Аллессану.
Девушку, которая дважды сидела рядом со мной за столом. Теперь она стояла перед калларино, и я смотрел, как его голодный взгляд блуждает по ее телу. Я чувствовал запах его похоти. Девушка пришла к нему с просьбой. Вручившая мне неверный дар моей собственной гордости, она теперь молила калларино о помощи. Ее семья в Мераи разорилась. Отец неудачно вложил деньги в торговый караван, и тот отправился в Дераваш, но предприятие кончилось тем, что больных животных забили на границах Мераи. Тогда он сыграл на деньги в карталедже – и потерял еще больше. После чего покончил с собой. Мать и младшая сестра Аллессаны лишились дома и остались без защиты.
Это была старая драма; оба актера знали свои роли.
Я смотрел, как калларино отослал стражу и как раздел дрожащую Аллессану. Жадными пальцами расстегнул корсаж и сорвал с ее плеч. Затрещали швы, обнажая ее груди перед его старыми алчными глазами. Ничто из происходящего не удивляло меня. Я знал, что он за человек.
