Вечером в питейных заведениях и игорных домах было оживленно. Вероятно, во многих местах проходили и боксерские поединки. Утром воскресенья веселье прекратилось – наступил день похорон принцессы Пауахи. Громкие крики и смех, звучавшие над городом весь вечер и ночь, сменились воем плакальщиц. Люди на улицах стали совсем другими – у них был такой скорбный вид, что даже моряки, отличающиеся буйным нравом, притихли. Я наблюдала за происходящим из своего гамака. На моих глазах солнце взошло, прокатилось по небу и опустилось за горизонт, уступив место набирающей силу луне.
НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ МИСТЕР Д, как и обещал, прислал за нами ландо, покрытое черным лаком снаружи и обитое красным бархатом внутри, с жестким складным тентом вместо крыши и открытое по бокам. Благодаря этому в салон легко проникал прохладный ветерок. К сожалению, сиденья издавали какой-то затхлый запах: в условиях характерной для Гавайских островов высокой влажности воздуха бархат являлся далеко не лучшим материалом для внутренней отделки экипажей. Мистера Д. в ландо не было. Возница сообщил, что он встретит нас, когда мы прибудем на место.
Сестры Мерсье прислали сшитую ими одежду в субботу. Я предпочла облачиться в полосатое шелковое платье с «умеренным турнюром», который имел вид огромного накладного банта пониже моей не слишком широкой спины. Я долго с подозрением разглядывала его в зеркале, смущенная тем, что, как я заметила, Кашмир при виде этого «украшения» с трудом сдержал смех.
– Дареному коню в зубы не смотрят, – сказала я.
– И все же хорошо, что мы сохранили чек, – произнес он.
Кашмир подтолкнул меня, напоминая, что мне следует расположиться на переднем сиденье. Я опустилась на самый его краешек, боясь помять обновку. Сам он был одет безукоризненно – прекрасно подогнанный по фигуре сюртук был застегнут только на верхнюю пуговицу. Нижние расстегнуты, благодаря чему из-под сюртука выглядывали жилет и золотая цепочка, тянувшаяся к карману для часов. Кашмир тщательно причесал свои густые, черные, вьющиеся волосы. Я даже уловила исходящий от него легкий запах дорогого одеколона.
Слэйт тоже облачился в сюртук и надел элегантный галстук. Вид у него был чопорный, однако ему не удалось скрыть нервного напряжения. Пока ландо тащилось через город, капитан нетерпеливо ерзал на сиденье и, глядя в окно, тряс ногой. В салоне царило тягостное молчание. При Слэйте я не могла откровенно говорить с Кашмиром, тем более о карте. Каш хлопнул меня по коленке – сама того не замечая, я тоже начала трясти ей.
Взгляд Кашмира был ободряющим. Благодарно улыбнувшись, я немного расслабилась и устроилась поудобнее, но тут же снова сползла на краешек, вспомнив про бант.
Ландо прибыло к месту швартовки «Искушения» примерно через час после захода солнца. Чтобы добраться до окраины города, потребовалось еще полчаса. Нууану-стрит была запружена людьми. Как только мы отъехали от порта, раздались звуки духового оркестра, вероятно, это начался один из концертов, о которых говорил Блэйк. Би находилась где-то среди тех, кто собрался их послушать. Ротгут остался на корабле стоять ночную вахту. Что касается Айен, то она «уговорила» Би отпустить ее на ночь, отдохнуть и развлечься.
Мы проезжали мимо компаний, устраивавшихся на пикники, направлявшихся в купальных костюмах в сторону пляжей, мимо молодых мужчин и женщин, наслаждавшихся верховой прогулкой. В одном месте я увидела зрителей, собравшихся в круг, чтобы посмотреть нечто вроде театрального представления – похоже, юмористического, поскольку из толпы доносились взрывы смеха. Казалось, все горожане вышли на улицы, желая прогуляться и повеселиться в мятно-серебристом свете полной луны.
То же самое происходило и в долине Нууану. Люди сидели на верандах домов, слушая музыку или играя в карты. Дальше, где-то за домами, в темноте между деревьями, мелькали красные точки факелов. Кто-то громко пел под барабанную дробь. Ритм был очень характерный, запоминающийся. Бум, бум, бум-бум, грохотал барабан. Я вспомнила легенду о Хуакай По, у меня между лопаток побежали мурашки.
Дом Блэйков, который я недавно видела при свете дня, на сей раз выглядел совсем иначе. Теперь это было не белое прямоугольное строение, утопающее в зелени, а островок ярко сияющих огней. Подъездную аллею освещали фонари, выстроившиеся вдоль края лужайки. Все двери и ставни на окнах были широко открыты. Гости свободно входили в дом и выходили из него, расхаживали вокруг, собираясь в группы. Экипаж остановился у самой входной двери, где нас встретил дворецкий-гаваец. Он проводил нас в холл и сообщил о прибытии цветущей светловолосой женщине в красивом платье из небесно-голубого шелка. Справа от нее стоял Блэйк с расчесанными на идеальный пробор волосами, гладко выбритый, в атласном жилете – образцовый молодой американец. Единственной деталью, которая не вязалась с этим образом, был браслет из пурпурных цветов, охватывавший его запястье.
