Не достигнуть координаты Х полностью

Основными признаками алкогольного опьянения является следующее: ваши побеги в туалет имеют периодичность в двадцать минут, вы валитесь с ног, а ещё хотите танцевать. Болтливость – тоже из этой серии.

У Виктора на лице смертельная скука.

На вальс его вряд ли позовут.

– Я про отца, – вздыхает Полански, спрятав глаза в ладони. – У него всегда есть жизненные уставы, против которых он никогда не пойдёт. Эти «правила без исключений». Ни семья, ни работа, ни кто-либо ещё не заставит его пойти против своих убеждений.

– Звучит эгоистично, – хмыкаю я.

– А так и есть.

Полански встаёт из-за стола, захватив с собой бутылку «Muscadet», и бредёт по коридору.

Я иду следом.

Парень с небрежностью хватается позолоченной ручки двери и открывает дверь. Перед глазами предстаёт небольшой кабинет с тёмными винными стенами, высокими книжными шкафами, большим столом посреди комнаты с кипой документов на нём.

Мы заходим внутрь.

– Евгений Евграшин, – Виктор хватает семейную фотографию со стола. – Доктор медицинских наук, главврач областной поликлиники, всю жизнь находил время на лечение других людей, но вылечить свою жену от послеродовой депрессии ему времени не хватило.

С фотографии в серебристой рамке на меня счастливо смотрит лишь одно лицо – кудрявого белобрысого мальчишки.

Он закуривает прямо в кабинете.

– Ему всегда было дело до тех, кого он видел раз в жизни, – фыркает Полански. – Он кардиолог. Разбирается с проблемами сердца. Но своему сыну он всегда лишь говорил «пей таблетки», а когда я оказался в откачке, он даже в больницу не приехал.

Рядом с кудрявым мальчиком стоит высокий мужчина, на чьём морщинистом и пятнистом лице угрюмо разместились два голубых больших глаза.

– Он будет сидеть и слушать своих пациентов вечность, даже если это будет один и тот же, один и тот же и здоровый, – парень горько ухмыляется. – Но слушать, как его сын провёл день в школе, он не станет. Для этого мать существует.

Виктор тушит окурок о лакированное покрытие стола и прячет его в выдвижном ящике с пепельницей.

Фотографию он ставит на стол.

– Я не ненавижу своего отца, – говорит Полански. – Но его призвание помогать людям меня раздражает. Он решил посвятить этому всю свою жизнь без остатка, а семья – это лишь побочный эффект старой закалки и консервативного воспитания.

Белоснежная улыбка с парой пятен украденных зубов всё ещё слепит мне глаза. Я перевожу взгляд с одного детского лица на другое и совсем не узнаю ребячьей игривости в потерянных глазах своего друга.

Где же счастливый и хитрый прищур мальчишки?

Неужели он повзрослел?

– Кстати, о моём отце, – Виктор бросается к стеклянному шкафчику позади стола. – Ещё он любитель выпить. Это у нас семейное.

За прозрачными дверцами кроется с десяток различных бутылок спиртного.

Цветной витраж алкоголя манил к себе. Его аромат был таким запретным и таким чарующим. Я различал здесь и тень игристой акации, и чуть пряное, породистое просекко. Исходил отсюда и маслянистый аромат какого-то шардоне, очень схожий с той бутылкой, которую мы осушили. Пугала лишь вонь табака от большого странного флакона с жирным, чёрным и непрозрачным вином, чьё название я даже не осилился прочесть.

Но больше тут пахло полевыми цветами.

Совиньон, видимо, отец Полански любил больше всего.

Виктор выпивает остатки несчастного «Muscadet» и вытягивает бутылку из заднего ряда в шкафу. На белой этикетке красными чернилами пропечатано – «Le Pin», – на что Полански лишь бездушно ведёт бровью.

«Muscadet» отправляется на место украденной бутылки.

У меня челюсть чуть не отваливается.

Я спрашиваю:

– Ты серьёзно? Просто так возьмёшь и утащишь отцовское вино?

Виктор жмёт плечами.

– Ты хоть понятия имеешь, сколько оно стоит? – всё ещё не унимаюсь я.

Полански вертит бутылку в руке и щурится, вглядываясь в какие-то вручную сделанные надписи под печатью состава.

– Две тыши баксов, – бросает он и закрывает шкаф.

Я всё ещё не могу поверить такой совершенно очевидной наглости, но чарующий запах дороговизны и алкоголя тянет меня на выход из кабинета, следом за фигурой друга.

Под кроватью Виктора валяется уже не одна осушенная бутылка спиртного – к дорогущему, чудному красному сухому «Le Pin» присоединились заначка юноши в виде новогоднего шампанского, три поллитровки пива и дешёвый, слабоалкогольный сидр.

Взгляд Полански абсолютно ясен и свеж.

А его бедра до ужаса удобные и мягкие.

Лучше любой подушки.

– А потом я спросил – «Как бы ты описала Виктора, будь ты писателем?», – я отчаянно пытаюсь связать свой мозг с языком. – Она сказала, что у тебя кудри на мочалку похожи. Но я бы сказал, что на лапшу.

Виктор внимательно слушает меня.

Что-то мне подсказывает, что он меня ненавидит.

– И что у тебя в голове живут птицы, – я расплываюсь в улыбке, посасывая пиво из трубочки. – А во мне живёт Луна. Или я на ней.

Виктор удивлённо вскидывает бровь.

Я киваю.

– Нет, – тут же отрицаю я. – Я не могу жить на Луне. Я же живу в сердце Джин Бэттерс.

Виктор отчаянно пытается скрыть нервный смех.

Я подозрительно щурюсь.

– Сидр был лишним, – говорю я и шуршу трубочкой.

У Полански дрожат губы.