– Какой же ты пьяный, Господи, – сдавленно произносит он и мотает головой.
Я бы сказал – гривой.
Мой телефон начинает как-то отрывисто вибрировать.
Я беру его в руки, проверяю уведомления на главном экране и загадочно ухмыляюсь, глядя на имя отправителя.
Я с довольной миной пялюсь на Виктора, а тот выжидающе смотрит на меня.
На его телефон не поступают сообщения и звонки.
– Меня мама домой зовёт, – говорю я.
Подняться с его ног я так и не решаюсь.
Виктор недоверчиво щурится.
Странно, что нервная улыбка всё ещё не сползает с его лица.
– В таком виде к ней придёшь? – уточняет он.
Я киваю.
– Ей не привыкать, – говорю я.
Моя голова всё ещё на бедрах Полански.
Полански всё ещё с недоверием смотрит на меня.
И улыбается.
– Хорошая у тебя мама, – замечает парень.
Мы всё продолжаем смотреть друг на друга пьяно-трезвыми глазами.
Мой телефон вибрирует ещё раз.
Теперь я точно поднимаюсь и сбрасываю вызов.
Резко вставать с кровати не стоит – что по пьяни, что по утрам.
В моих глазах резко темнеет, и я чуть не валюсь снова к Виктору на колени. Друг успевает схватить меня в свои объятия и бросить что-то про «
Тошноты тоже не было.
Единственную тошноту я чувствовал лишь на математике – от своего несчастного существования. Экзистенциальный кризис наступал у меня только на уроках мадам Долан.
Я выпрямляюсь, перевожу дух и киваю.
Живой.
– До дома хоть дойдёшь? – спрашивает Виктор, дождавшись, когда я ровным шагом дойду до выхода.
Я надеваю кроссовки и показываю ему большой палец.
Парень подаёт мне куртку.
Я быстро накидываю свою кожанку и смотрю на Виктора. Он смотрит на меня. Мы до сих пор стреляемся пьяно-трезвыми глазами, выжидая, когда кто-то из нас даст слабину.
У меня такое ощущение, как будто Виктор просёк причину моего ухода.
Мама позвала домой.
Она у меня строгая женщина.
– Я пошёл, – говорю я и киваю.
Виктор кивает в ответ.
Мы всё ещё не отрываем друг от друга взгляда.
Полански молча открывает мне дверь, даже не взглянув на замки. Я чувствую, как ветер продувает мне спину, и делаю шаг назад, чуть не запнувшись о порог. Виктор пожимает мне руку на прощание, кивает и всё так и не сводит глаз.
Дверь закрывается.
Мы оба проигрываем.
До Хаскис-тауна по прямой – меньше мили.
Я срезаю через шоссе и нервно жду, пока на светофорах загорится зелёный – сегодня неудача преследует меня кругом.
Джин строчит мне по несколько сообщений за минуту, звонит по четыре раза подряд, а я лишь сбрасываю, вежливо объясняя в мессенджере, что не могу ответить.
Уже вызываю лифт.
Ставь чайник.
Скрывать алкогольное опьянение – величайшее из искусств.
Где-то за пять минут до её дома девчонка резко успокаивается и молчит.
Я со спокойной душой захожу во двор, открываю подъездную дверь и поднимаюсь на первый этаж. В полутьме, на ржавеющих дверях, с белого мятого листка я едва прочитываю надпись «лифт сломан», не принимаю письменных извинений и, выругавшись себе под нос, бреду на лестницу.
На первом же повороте я спотыкаюсь.
Меня пронзает резкая боль в колене. На верхних этажах загорается свет. Своё колено я разглядываю в бликах фонаря и не нахожу ни единого шрама на пыльном пятне ткани.
Боль щиплет снова, и с моих уст срывается пара ругательств.
Но я тут же смолкаю.
Я смотрю наверх, сквозь лестничные проёмы – свет везде погас. Мне становится страшно. Спустя мгновение я вскакиваю на ноги, хватаюсь за перила и осторожно пробираюсь наверх, оглядывая голубые стены подъезда.
Мои ладони дрожат.
Где-то на третьем этаже я останавливаюсь. Пахнет кровью. Я смотрю себе под ступни и вижу мелкие красные крапинки на ступеньках, а с губ, словно мантра, срывается лишь одна фраза:
–
Я продолжаю идти.
Меня будто бы преследует призрак пережитого прошлого – призрак чужого погибшего сына. На мои плечи ложатся шрамы неспасённого и забытого ребёнка, он царапает мне спину, пытается вырвать лёгкие. Ребёнок просит о помощи и молит о пощаде, а я лишь бегу до восемьдесят первой квартиры на четвёртом этаже, не давая себе и сделать глоток воздуха, не роняя и слова.
Ребёнок пытается украсть у меня возможность дышать, потому что однажды это право отняли у него самого. Теперь он мстит. Призрачные ладошки скручиваются у моей шеи, сдавливают глотку, но я отбрасываю их, жадно впившихся в мою кожу.
У призрачного дитя до жути знакомый голос. Он кричит. Я молчу. Я боюсь, что ребёнок заберёт любой обронившийся мною звук и то станет моим последним словом.
Очертания восемьдесят первой квартиры мелькает пред глазами, и я на всех скоростях бегу к ней.
Я побледневшими руками бьюсь в дверь, и мне тут же открывают.
Ребёнок испаряется.
