Не достигнуть координаты Х полностью

– Джи-и-инни-и, – на моём лице растягивается нервная улыбка.

На лице Джин не было и признака счастья.

Она всё знала.

Девчонка наливает мне чай и ставит кружку на стол.

Кладёт три ложки сахара. Размешивает, гремя металлической ложкой о светло-зелёный фарфор. Выжимает остатки из пакетика и бросает его в мусорный бак.

Молча подаёт напиток к столу.

Я благодарю её и стыдливо прячу взгляд.

Непривычно слабый привкус чая даже взбудораживает меня и слегка оскорбляет.

Я отставляю чашку на стол сразу же после первого глотка, прокашливаюсь в кулак.

– А есть что-нибудь покрепче? – спрашиваю я.

– Мог остаться у Полански, – тут же отпускает Джин.

В этот раз, её злость неподдельная.

– Я с тобой увидеться хотел.

Джин несколько секунд спустя усмехается:

– Неужели? Тебе стало интересно, захожу ли я тебе пьяному?

Мы смотрим друг на друга.

Через какое-то время взгляд Джин приобретает оттенок стыда и печали, и она молча отводит его в сторону. Я глотаю совсем некрепкий чай и пользуюсь случаем нагло оглядывать подрагивающие кисти рук своей подруги. Та даже не замечает этого – а может, просто не хочет мне мешать.

– Родители в гости поехали? – спрашиваю я.

Джин вздрагивает от неожиданности слов.

Ей требуется около двадцати шажков секундной стрелки, чтобы дать ответ.

– Типа того, – говорит девчонка, а потом саркастично добавляет: – У моей сестры опять проблемы с ипотекой, кредитами и другими словами, значение которых я не пойму до двадцати пяти.

Я заинтересованно вскидываю брови:

– Ты уверена?

– Более чем.

Я отпиваю слабую пародию чая и перемещаю свой взгляд на губы Джин.

Половину нижней губы девчонка прячет внутри, слегка покусывая уголки. Её губы, слабого розового оттенка, и без того тонкие и едва заметные на её бледном сухом лице. А она умудряется их прятать.

До чего же глупая и расточительная потеря.

Я усмехаюсь.

– Как ты узнала, что я приду пьяный?

Джин поднимает глаза.

– От тебя перегаром несёт, – говорит она.

– Ты запахов не чувствуешь.

– Как видишь, почувствовала, – саркастично бросает девчонка.

– Тебе Виктор написал, да? – спрашиваю я, перебивая.

Она отводит взгляд.

Угадал.

– Он просил не открывать тебе дверь, – тихо роняет Джин.

Совсем не удивительно.

– Тогда почему открыла?

– А тебе было куда идти?

– Да, – киваю я. – На шестой этаж.

Джин укоризненно смотрит мне в глаза, пытаясь пристыдить:

– И как бы оценила это твоя мать?

– Ей не впервой, – тут же отвечаю я.

Та ещё долго не сводит с меня взгляд и, лишь с тоном лёгкого презрения вскинув бровь, совсем сухо говорит:

– Мне жаль твою мать.

Меня хватает лишь на усмешку.

– Мы же оба понимаем, что дело далеко не в моей матери, – говорю я.

Джин снова опускает взгляд.

Теперь право на укор совести получаю я.

Пользоваться этим мне особо не хотелось, но такого шанса я упустить попросту не мог.

Потому я и говорю:

– Тебе стало интересно, захожу ли я тебе пьяный?

Джин срывается с места и уходит из кухни.

Через несколько минут из её спальни воняло красным «Мальборо».

Я проделываю нелёгкий путь по сумрачным коридорам и дохожу до яркого окошка света из комнаты. Скрипучий паркет оповестит всех отсутствующих жителей о моём приближении. Девчонка даже не вздрогнет.

Джин сидит на кровати и медленно потягивает сигарету.

Моё тело даже не заслуживает её быстрого взгляда.

– Милая, можно ли с вами закурить?

Присущей мне наглости я не смею утерять.

– Простите, – её глаза отстранённо пялятся вперёд. – Я не курю с незнакомцами.

– А жаль.

Я подсаживаюсь к ней и закуриваю сам.

Девчонка даже не обращает внимания.

Несколько затягов спустя я чувствую сдавливающую боль в груди. Джин всё ещё молчит. Возможно, что даже не играет. На её лице нет и признака фальши, а ресницы подергиваются пару раз, словно бы едва сдерживают что-то внутри.

Дым сигарет попадает мне в глаз, и я жмурюсь.

А потом, сквозь чёрные и белые пятна, в глаза бросается случайный взгляд Джин, полный обиды и неприязни.

– Ты злишься, солнце? – шокировано спрашиваю я. Джин молчит. – Серьёзно? Как на меня можно злиться? Я же просто золотце.

Моё высказывание комментируется моим же смешком.

Я говорю:

– В младшей школе у меня был спортивный костюм под серебро. И знаешь, что? Он блестел на солнце. И все на физкультуре в солнечную погоду кричали: «О Господи, я слепну! Прэзар, хватит светиться!».

Джин прикрывает дрожащую улыбку рукой.

Я делаю ещё один затяг.

– А ещё у меня был золотой рюкзак, – я начинаю сдавленно смеяться. – И все цветные карандаши под серебро. И пенал с золотой машиной. Зубов золотых не хватало.

– Мог бы фольгой обтянуть, – сухо бросает девчонка.

Я смотрю на совсем безразличное лицо Джин.

Тогда я решаюсь на совсем отчаянный шаг – срываюсь с постели и усаживаюсь пред ней на одно колено. Моя ладонь тянется к пачке сигарет в набрюшном кармане толстовки, а затем одинокая, чёрная трубочка важно расцветает в моих пальцах.

Я прокашливаюсь в кулак:

– Многоуважаемая, несравненная, невероятная, – я перечисляю все едва знакомые мне эпитеты. – Джинни Бэттерс.

Тень ухмылки неряшливо касается её лица.

Мои извинения на полпути к победе.