Настил – приглушенно-рябиновый и хвойно-зеленый – мягко пружинил под ногами, солнце било ему прямо в глаза, а сеть, приспущенная снизу, раздольно покачивалась в порывах низового ветра, Павел попробовал успокоиться, делая глубокие вдохи, а выдохи – в два раза медленнее, но вот за его спиной показалась Елена; он закашлялся и только сейчас в полной мере разглядел ее: до этого он не видел ее чересчур тяжелой для тонкого тела груди, худых ног под плисовой сиреневой юбкой, и в вырезе майки неглубокой впадины на грудине, и жилистой шеи, как у борзой, и подбородка – хотя он рисовал его! – переходящего в сухостойную голову, и пепельных волос, затянутых в конский хвост, и хлестких рук, игриво перекидывающихся ракеткой, – и от внезапности чувства, от своей слепоты к красоте, которая никогда не станет его, ему захотелось обнять себя посреди корта и плакать – плакать от жалости к себе, потому что не десять лет пролегало между ними, а целая вечность.
Но сперва ему предстояло проиграть всухую, хотя Елена делала подачи вяло, не закручивая мяч, пыталась метить Павлу в руки, но тот упрямо бил мимо мяча, а когда попадал по нему, мяч улетал далеко за корты – к Сетуни на поля для гольфа, и тогда Елена заливалась своим отроческим хохотом, но уже без оглядки.
Потом – после раздевалки – Елена предложила ему пройтись, и они шли вдоль зеленящихся полей, разговаривая отчего-то о греческом искусстве, боясь раздавить огромных испанских слизней, которые умирали под колесами редких курьерских велосипедов, – и, когда их стало больше, Елена (в этот раз она была в юбке карандашом и белой безвкусной блузе с бантом-шу на груди) вскочила на поребрик и, едва не упав, оперлась на запястье Павла, и ему понравилось, что женщина может быть такой тяжелой, пробормотала: «Извините» – и вновь вернулась словами к каннелюрам, как будто это прикосновение значило для нее не больше, чем рукопожатие. Потом она шла босиком по поребрику, сняв кеды, и теперь не касалась Павла, так что ему стало досадно от ее ловкости, и внутри себя – хотя губы говорили словами его учителя живописи, который возил их в Афины в прошлом году: он стоял посреди пекла и утверждал надрывным голосом, что вот тут, в оливковой роще, находилось святилище двенадцати богов, но его никто не слушал, а вместо этого все ученики, как, к стыду своему, и Павел, наблюдали за тем, как совокуплялись неподалеку громкие черепахи, учитель не видел этого в упор, а неотступно и нервно указывал на основание развороченной переломленной колонны, ровно в ту сторону, где происходило совокупление, – так и Павел себя не слушал, когда говорил, а всеми силами души желал ей рухнуть с поребрика ему на плечо.
Они сидели на лавке в лощине неподалеку от Сетуни – там, где был прежний ее приток, напополам теперь переломленный землей и щебнем – нынешним полотном дороги, и тени от листвы сигали от пробивающегося через ветви солнца прочь и играли между собой то в горелки, то в чехарду на широкой плиточной тропе, ведущей к лавке, из-под которой выбивалась ернисто-чахлая трава, а урна, стоявшая подле, была полна жестяными бочковитыми банками.
От Греции разговор перескочил, точно солнечный зайчик, к совместным с мужем путешествиям Елены, и та внезапно спросила Павла:
– Что, мы очень странная пара?
Павел сглотнул и смахнул с рукава желтушную божью коровку.
– Может показаться и так, но, Павел, есть много чего в мире, что и не снилось ни твоим мудрецам, ни тем более мудрецам твоих родителей.
– Я понимаю… – отозвался Павел.
– Ой ли? – И она захохотала так же задиристо, когда Павел опрокинул бокал с вином.
Их мирок расколол звонок матери Павла. Лицо Елены перестало быть живым, как-то осунулось, когда она говорила с ней по сотовому, а Павел разрывался между двумя чувствами: подозрением в том, что все это устроено ради того, чтобы сделать его таким, как все, по велению родителей, и восторгом, от которого ему захотелось выкинуть прочь рисунки потопа и обогневения мира, а день за днем только тем и заниматься, что набрасывать лицо Елены, о чем он ей почти проговорился в машине, когда та отвозила его домой, – де, не хочет ли Елена, чтобы он нарисовал ее портрет с натуры, а не со снимков, в которых есть что-то неживое, ненастоящее. Елена улыбнулась и смешливо сказала:
– Может быть, вы хотите меня целиком написать с натуры, молодой человек?