Через полчаса, вымочив ноги, Павел вернулся проулками к дому и увидел, как за угол, попыхивая дымом электронной сигареты, Ядринцев завернул вместе с отцом. Наверняка отец вызвался отпереть ему ворота от внутреннего двора, Павлу по озорству захотелось последовать за ними, и, как только он нагнал их со спины, он услышал наставительные слова Ядринцева:
– …Мой тебе совет: оставьте все как есть. Паша перебесится и станет таким, как и все. Вспомни себя в его возрасте. Никаких отклонений у него нет, это я тебе говорю как…
Кирпичный угол скрал последние слова Ядринцева, но и услышанного Павлу было достаточно: вот, значит, почему они позвали их в гости, и благодарность за портрет была только поводом, родители считали его ненормальным, хотя это они были больны, откровенно больны, а не он; они вообще когда-нибудь говорили друг другу, что чувствуют, или только бессмысленно перекидывались фразами: «Все хорошо, все замечательно!» – точно огромные человекоподобные кролики – тело человеческое, а голова кроличья, – и это они ему смеют говорить о том, что он не так живет, ни к чему не стремится, что художничеством переболеет и станет таким же скучным, как они, перестанет восхищаться этим миром, перестанет пить его из горла взахлеб, трепетать от его красоты по-осиновому, так?
В дверях он столкнулся с Еленой, та улыбнулась ему своей школьной улыбкой, но вместо того, чтобы улыбнуться в ответ, он толкнул ее плечом, стянул кеды и поспешил к себе в комнату.
Перед сном он пожалел о своей грубости и представил, что, вместо произошедшего, он целует ее грубо и чувственно, а она, млея, говорит ему шепотом: «Пойдем к тебе, пока никого нет…»
Последующие дни ему было мерзко от предательства родителей, работа не шла, в городе установилась каменная душная жара, а его единственный друг – самоуверенный долговязый парень, который верил, что ему суждено через двадцать лет стать министром иностранных дел, – так и не вернулся из итальянской поездки. От скуки Павел перекидывался сообщениями со своей первой любовью и играл в шахматы – истово, как будто в игровые автоматы, наслаждаясь недуманием всякого хода до тех пор, пока он прежде соперника не замечал зевка, он думал отыграться, но делал еще больше ошибок, – а на столе лежал новый женский портрет, заключенный в языки пламени, набросанные тонким карандашом.
Елена внезапно написала ему на следующей неделе и без обиняков предложила встретиться «на лужайке», попросила его взять у матери ракетки и «быть готовым ко всему». Павел прыгал по комнате, точно сатир, вне себя от радости и беспрестанно перечитывал запальчивое ее сообщение, и если в течение всей недели он только и ждал, когда начнутся школьные занятия, то теперь со враждебностью предвкушал встречу с одноклассниками, которые как на подбор знали, что их ждет в университете, что – после его окончания и какие черви восточат их тела после сытой и граждански-полезной восьмидесятилетней их жизни. Он завидовал им и презирал их одновременно, он пытался отделить презрение от зависти, но все шло прахом: точно стаффаж задника съедал фигуры на переднем плане, а перспектива брыкалась и походила на иконописную.
Корт находился за Сетунью, выпал один из тех августовских дней, в которые солнце светило без припека – милостиво и радостно, словно умерший языческий бог. Ветром овевало голые ноги Павла, и он чувствовал себя неуютно в полосато-синих шортах, вытянутых покоем, тряпичный ремень без застежки болтался между ног, рубашка с коротким рукавом натирала в подмышках, а когда он переодевался, с большим неудовольствием заметил по бокам белесые соляные полукружия, спускавшиеся к ребрам. Ему было неловко и за густую поросль на хлипких ногах, и за диатез на костяшках пальцев, которые Елена не могла бы рассмотреть с того края корта, – но все равно! – он чувствовал себя недостаточно красивым для нее, пускай она была подругой его матери, которая снизошла к его одиночеству, как иные снисходят к стоящему за ограждением ослу: тянет мочой и сыристым навозом, осел смотрит раскосыми глазами, всем видом показывая, что он здесь ни при чем, а рука растроганной женщины протягивает в ромбические дыры рабицы пучки суховатой соломы и гладит его по теплому мокрому носу.