Прошло две недели, учеба на время развлекла Павла, он стал всматриваться в сверстниц: и они, похорошевшие за лето, были что пионы на безглавых девичьих телах, особенно ему нравился шиповный цвет румянца Софии, сидевшей наискосок от него, и всякий раз, когда наступал двенадцатый час, солнце освещало ее лицо и щеки так, словно они готовы были вспыхнуть и закоричневеть, и нежный, безвестный цвет ее кожи (не самый цвет был в ней важен, а то, что как никакой другой он передавал трепетную бархатность ее лица) вызывал желание смять ее щеки всей пятерней вначале грубо, а потом все нежнее ослаблять твердость пальцев, любуясь выступающей его краснотой. Но все равно сердцу положено было грустить, и Павел подавлял в себе желание, происходившее от какого-то цвета щек. Его друг – будущий министр – рассказывал ему, что София всех собирает через две недели в родительском доме в Одинцово и что Павлу было бы неплохо приехать, особенно если он нарисует какой-нибудь пустяк для Софии.
И Павел было принялся накидывать пастелью шиповник посреди горящего дома, но потом случайно услышал, когда перехватывал на кухне творожник, как мать говорила отцу, что завтра едет на встречу с Еленой. Павел резко повернулся от дверцы холодильника, загроможденного снаружи семейными снимками, и вскрикнул:
– Как, она уже вернулась?
Мать не сразу спросила:
– А откуда ты вообще знаешь, что она уезжала?
Прокашлялся отец и сказал одно слово:
– Теннис.
– Ах да, вернулась, но она вовсе не обязана докладывать тебе о своих перемещениях, ты ж ей не муж, – и она улыбнулась отцу так, словно до прихода Павла речь шла об Ядринцеве и что между ними было условлено держать от Павла в тайне суть этого разговора.
Павел рвал и метал: он протыкал глаза нового портрета Елены канцелярскими кнопками и вместо шиповника теперь накидывал огромную крабовую клешню – и гори оно все пропадом, конечно, он не нужен ей, что он вообще о себе возомнил, она взрослая женщина со своей огромной лицемерной жизнью, в которую ему вход заказан, – годами не вышел! – конечно, зато она любила своего старого муженька – наверняка! – и вместе с тем ждала, когда он подохнет, чтобы вступить в права наследства и завести ребенка от другого, кстати, почему у них не было детей? Павлу вдруг представилась отвратительная сцена, как во время близости Ядринцева и Елены та задиристо смеется под конец и убеждает его выйти из нее… – глупости! какие глупости только не представляются! – решительным движением он удалил телефонный номер Елены из сотового и, спохватившись, было принялся писать ей оскорбительное сообщение, как увидел, что она сама ему написала и предложила завтра встретиться в заведении на Сретенке.
Павел снова был сбит с толку, запас гнева он не растратил и решил приберечь его для завтрашнего дня, на ладонях выступила сильная испарина, как во время сдачи экзамена, и он не знал, к какому чувству ее отнести: то ли к страху от предвкушения завтрашней встречи, то ли к барахтающейся под страхом любви – да ведь он любил ее! любил, – впервые четко произнес внутри себя Павел и, нацепив наушники, под старый рок и новый рэп он погрузился в грезу о счастливой совместной жизни с Еленой.
Назавтра она переносила несколько раз время встречи и названия заведений, так что Павел, высоко подняв воротник пальто, чувствовал себя одураченным приезжим среди родного ему города и так же, как накануне, переходил от одного чувства к противоположному. Его душа была пропастью в три часа дня, когда он смотрел на огромный стенной образ вознесенного креста в бывшем Константинопольском подворье, в четыре часа дня его душа была точно мешок, полный иголок: он остановился напротив витрины магазина для взрослых и подумывал даже зайти туда, чтобы явиться на встречу с Еленой не с пустыми руками, а вывалить все, что он там накупил, перед ней и сказать: «Пикантного в жизни не хватает, а, Елена Александровна?» Спустя час душа была ручьем, полным шуги и льда, когда в дешевой кофейне он нетерпеливо прикладывал карту к считывателю, а платеж все не проходил, и позади Павла в толпе поднялся ропот, так что Павлу подумалось, что его будут бить: кончики пальцев похолодели, он огрызнулся, ропот затих, а платеж все-таки прошел, и, когда он вышел на улицу со стаканом кофе в руке, он ощутил, насколько глубоко он несчастлив, так что ответь сейчас Елена на его чувство взаимностью, это ничуть не сделает его счастливее.
Его встретили в третьем названном Еленой месте и провели к угловым диванам, где уже сидела Елена под огромной головой убитого оленя. Павел с каким-то радостным неудовольствием отметил, что она пьяна. Затянутая в строгое черное платье – или это была водолазка? – с брошью в виде лисицы, что криво крепилась у нее почти на плече, с красным лицом в крапинах, в этом полупустом месте она казалось ему отчего-то очень доступной, и это страшно его разволновало.
– Рад меня видеть? – спросила Елена и, не дожидаясь ответа, сказала: – Ох и веселая у тебя мама.
– Значит, это ей я обязан твоему вниманию, – сказал Павел, неожиданно для себя, заготовленной вчера фразой.