Павел вечером, припоминая этот разговор, так и не решил, была ли это цитата или собственная шутка Елены, а если это была шутка Елены, значит, хотя бы на долю мгновения она представила себя обнаженной посреди его комнаты, и, значит… дальше Павел не шел. Он не понимал Елену ни в коей мере, то есть он мог предположить, что она отбывает некое наказание, чтобы потрафить родителям Павла, но было видно, что ей не в тягость находиться рядом с Павлом, даже при полном его неумении держать ракетку или бить ей по мячу так, чтобы она не вылетала у него из рук. «Может быть, ей предложить сыграть в бадминтон?» – подумал Павел и от этой мысли-представления перескочил к беспокойству: так что же все-таки было между Еленой и Ядринцевым? Может быть, она вовсе не любила его? А теперь хочет наверстать молодость, а Павел оказался случайно на ее пути? Ну и пусть! Ожидание настоящей женской любви вскрывало ему черепную коробку, насыпало в нее иссиня-палые угли и медленно, издевательски медленно перемешивало их.
Павел не заметил, как наступил сентябрь: школьные мельтешения не касались его, часто он был рассеян – что на уроках, что вслушиваясь в рассказ будущего министра об итальянских впечатлениях: пьяццы мешались с паяцами, вместо улиц представлялось замшелое чудовище с ниспадающими веками, вроде Вия, а имена художников складывались то в название кофейного напитка, то в обозначение лени, и даже в имени любимого Павлом Тинторетто теперь маячил какой-то чувственный призвук.
Каждую неделю они теперь встречались с Еленой, та заезжала за ним в Заяузье, и они ехали за Сетунь, минуя третье транспортное кольцо, в машине тягостно пахло кожей и достатком, и Павел предвкушал оголенный образ женщины, который предстанет перед ним спустя полчаса: вместо того чтобы смотреть на мяч, который Елена нехотя будет подавать ему, – мяч остро-салатного цвета, – он будет пожирать глазами ее поджарые ноги, – и, пока рука независимо от него станет отбивать этот мяч или не станет, он представит, как Ядринцев касается этих ног, и отвращением отгонит от горла подступающие позывы любви: нет, он не может любить эту женщину, это противоестественно. Хотя за последний месяц он многое узнал об Елене: и учеба на старом добром филологическом, и детство в средней полосе, и отец, умерший до ее рождения, – все это не складывалось в единую картину жизни, что-то существенное отсутствовало, как будто она намеренно показывала свою жизнь урывками, в репродукциях такого разрешения, что, взгляни Павел случайно на ее жизнь целиком, он бы не догадался, что эти репродукции имеют хоть какое-то к ней касательство. Это его расстраивало, он думал, что хорошо разбирается в людях, особенно в женщинах, которых по-юношески боготворил и лишал человечности. Ему нравилось представлять людей как цвет, и как раз цвета к Елене он подобрать не мог. Пепельно-овсяный? Нет, тогда что делать с ее пронзительно-васильковыми глазами – тьфу ты! Сапфирово-палевый? Да нет, слишком неживой. Обыкновенный беж? Да нет же, в ней все было не так уж просто.
Родителей Павел теперь почти не замечал: он встречался с ними за завтраком и изредка за ужином – и то с матерью, потому что отец приезжал домой к одиннадцати, торжественный и радостный, как будто он явился с утренника, где надарил детям бессмысленные подарки, а не со своих бесчисленных совещаний. Усталая мать в охровом свете ночника вслушивалась в его рассказы о том, как он в очередной раз выбил миллионы на какую-то дребедень, но Павел сразу уходил к себе: отец был ему скучен, как рисунок дошкольника ко Дню Победы. Одно было хорошо: этим сентябрем родители как будто меньше говорили о будущем Павла, и он был умиротворенно рад и как-то меньше брался за краски.
Спокойствие кончилось, когда в следующую пятницу Елена не заехала за ним. В тот вечер Павла захлестнула тоска цвета антрацита – и он не мог найти себе места, слоняясь по пустому дому, как кошка, потерявшая котят. Он написал разгневанное сообщение Елене, и та ему ответила на следующий день, сказав, что она вынуждена была уехать за границу, но пусть Павел не переживает, она вернется, «как ворон в нощи». Эта филологическая цитатность утомляла Павла, как будто у нее не было своих слов для обозначения чувств к Павлу или она не желала их показывать.