Елена, немного смутившись, ответила:
– Воистину дети взрослеют не по годам, а по часам, – и она рассмеялась, но смешок ее вышел жалким напоминанием ее настоящего смеха.
– Я все понимаю, Елена, но я три часа ходил по городу… и потом… ты… вы… мне даже не сказала, что вернулась в Москву, я ничего не понимаю… я…
– Подожди-подожди, то есть ты думаешь, что я по просьбе твоей матери стала ездить с тобой на корты? Успокойся, Павел, выбери что-нибудь выпить. Мне хочется, чтобы сегодня ты ни в чем себе не отказывал.
– Да что такое? – произнес Павел вполголоса.
Но подошел официант, и Елена, не спрашивая Павла, заказала им на двоих по пинте эля и по паре отбивных. Когда официант удалился, Павел мрачно сказал:
– Я не буду это есть.
– Что же, тогда я съем мясо за двоих, я ужас как голодна.
– И пить я тоже не буду.
Елена горько усмехнулась.
– Ты ломаешься, как барышня.
– Я просто пытаюсь понять, зачем ты заставила меня прослоняться три часа по городу…
– То есть ты хотел бы, чтобы мы встретились втроем вместе с твоей матерью?
– Нет, но…
Официант – с выбритой по бокам головой и с волосами, заключенными в косицу над выбритым же затылком, плотно сбитый, по виду лишь немного старше Павла, – ловко придерживая поднос одной рукой, с присвистом выставил на стол перед Еленой два бокала цвета сусла с белесо-желтоватой кромкой по верху и сказал деловито: «Ваш эль».
– Спасибо, – с неживой улыбкой ответила Елена и, дождавшись, когда он повернулся к ним спиной, неохотным движением подвинула от себя бокал Павлу. – Выпей, пожалуйста.
– Не буду.
– Выпей. Мне очень плохо, Павел.
Он взглянул на нее вопросительно, как будто все сомнения разрешились и он готов ее был простить за трехчасовое блуждание по городу. Павел придвинул к себе бокал, ожидая исповеди, но вместо этого Елена стала ему говорить о том, чтобы он не женился рано, что счастье глупо искать за пределами мысли о счастье. Павел мрачнел под воздействием квасно-сладковатого вкуса эля и погружался как будто бы в сон: вот перед ним сидит женщина, в которую его угораздило влюбиться, говорит о чем-то далеком-далеком, а к сути ее слов он никак не может прорваться, и, стоит ему только произнести какой-нибудь уточняющий вопрос, видение рассеется, и он проснется. Но Павел, косясь на мертвого оленя над головой, оглядываясь вокруг себя и ничего не видя, так как он был заключен в терракотовый диван, точно в раковину, спросил Елену:
– Что-то случилось между тобой и Ядринцевым?
– Ты проницательный мальчик, очень проницательный мальчик. – Она попробовала коснуться носа Павла, но промахнулась и оцарапала длинным белым ногтем ему щеку, затем сказала: – Прости, но не надо было дергаться.
Саднило под глазницей, Павел приложил к лицу салфетку, а Елена, поднявшись со своего места, все-таки она была в водолазке, села рядом с Павлом и сказала: «Тише, давай посмотрю» – и стала дуть своими губами, лишенными помады, – почему-то Павел заметил это с какой-то гордостью, – ему на глазницу. Было щекотно и как-то неловко, огромный олень пугал его своими рогами, а теперь он еще рассмотрел, что на одном выступе рогов, пронзенное, крепилось сердце – то ли деревянное, то ли пластмассовое, – и он подумал, что пластмасс огромное число, а он не знает их, за исключением какого-нибудь полиуретана с полипропиленом, и смотрит на вещи безымянно и потерянно, хотя ему это как художнику воспрещается, – и остывала отбивная с тухло-серой полосой по краю, с наклепкой кетчупа подле, в соломенно-масляной желтизне непрожаренной картошки, а Елена дула и дула ему в глаза беспрестанно, как будто околдовывала его. Но наконец она отпрянула от него, взяла его за ладонь, на которой выступила испарина, как вчера, когда он писал ей мерзкое сообщение, вгляделась в нее и сказала:
– Я вижу большое будущее впереди.
– А себя ты там не видишь?
Елена внезапно огласила зал своим знакомым Павлу смехом. Так-то лучше. И коснулась пальцами его раскрасневшейся щеки, приговаривая:
– Ты смешной, смешной и совсем другой, ты не такой, как они…
Павел чувствовал себя дваждырожденным, все чувства в нем замерли, и он весь превратился в сплошное ожидание. И вдруг Елена склонилась над ним – огромная женщина – от нее пахло надушенным острым потом, так что Павел не различал ее лица, он чувствовал, как он растворяется в ее теле, становится ее частью, и она спросила – как прежде – с каким-то игривым вызовом, с непосредственностью школьницы:
– А ты вообще когда-нибудь целовался?