– Да, – сухим голосом отозвался Павел, и перед ним мелькнуло лицо девочки из детского сада, потом лицо Лиды из шестого класса, потом еще два лица, которые он предпочел бы не вспоминать, и отчего-то лицо Софии, хотя с ней он не целовался, – и, пока в воображении эти лица крутились звездой вокруг него, Елена быстро склонилась и поцеловала его в губы, так что он не успел их даже раскрыть, и, почувствовав ноздрями только кислый хмельной душок, он подумал: «Неужели это всё? Вот это вот всё? И люди ломают себе позвоночники, сворачивают шеи ради любви?» И Павел под воздействием этой мысли обхватил Елену за спину и попробовал сам поцеловать ее, но та, замотав головой, отпрянула от него и сказала:
– Не сейчас… не сейчас… и не здесь, Паша.
Елена отсела от него, на ходу расправляя водолазку, оглядываясь пристально по сторонам. Но никому до них не было дела. Они были точно жареное отбитое мясо, заложенное меж двух хлебов, между двух старых диванов, которые пружинили так резво, что Павел думал, глянцевая материя вот-вот изорвется и покажутся алюминиевые спирали. Но что он сделал не так? Павел был сбит с толку, он разрывался между желанием снова ощутить вкус ее пьяного поцелуя и показать свою мужественность, так как настоящий мужчина первым целует женщину, – и желанием выбежать в туалетную комнату, чтобы прополоскать рот.
Разговор не клеился, Елена попробовала пересмешить Павла, начала было рассказывать о поездке, но потом ей кто-то позвонил, она ответила на звонок гробовым голосом и стала собираться, подозвав официанта. Когда он подошел, чтобы принять деньги, Павел протянул было свою карту, но Елена сказала: «Сохрани для дам помоложе» – и оплатила счет телефоном. Уже на выходе Павел спохватился и предложил Елене сходить с ним в кино. Та холодно ему сказала: «Бойся своих желаний, Павел», – и распрощалась с ним у дверей, и даже не предложила его подвезти до дома.
Павел был наждаком, смятым в кулаке, Павел был огромной горящей деревянной куклой, что бегала среди пожара сердца и кричала во все концы укоротившейся души. Он шел мимо стеклянных витрин и улыбался в них, он думал разгулять чувство к Елене, а разгуляв, хоть как-то обуздать своим воображением, но пределов ему не было. Счастье пронзило его целиком, и он уже не задумывался над тем, что случилось у Елены с Ядринцевым, чего ради она поцеловала его и отчего он должен бояться своих желаний.
Спустя пару дней они встретились в Замоскворечье в тихом торговом центре: Павел за эти дни был измотан, как-то лихорадочно и не по-свойски рад, так что мать вечерами не раз заходила к нему и спрашивала: «Нездоровится? У тебя все хорошо, Павлик?» И он кивал и погружался в грезу, как в болотину. Елена была одета вольно: в суженные короткие джинсы, в свитер, на котором поверх ее груди топорщилось огромное коралловое ожерелье: увидев его, Павел подумал, что, когда они поженятся, он сам станет изготавливать для Елены украшения и будет смотреть за тем, чтобы она носила их в строгом сочетании с цветами других предметов одежды.
Огромные лица вываливались с экрана, зал хихикал и заходился хохотанием, но зала для Павла не было, для Павла существовала только рука Елены, которую он взял без спросу, но та отдернула ее, вытерла о штанину и спустя пару минут, будто раздумывая, стоит ли это делать, взяла правую нерабочую ладонь Павла – так невесомо, что он почти не ощутил ее прикосновения, и, чтобы убедиться в том, что она до сих пор его держит, он беспрестанно скашивал глаза вниз на руку Елены, придерживавшую его ладонь лишь двумя пальцами снизу и большим сверху. Метались молнии, сгорал на экране Павлов мир, но он этого не видел, он целиком превратился в крольчонка, который сидел подле своей хозяйки и прислушивался носом к ее знакомо-незнакомому запаху – а что, если у нее целый выводок таких же крольчат, что, если она съест его на ужин и не моргнет ни единым глазом, а муж, развалившись в кресле, просто-напросто засидит его? – вот, Павел, твой горящий мир, все крошится, и конец твоего света означает лишь начало другого – чуждого тебе и иссиня-холодного, как мерзлая черника во рту, как поцелуй сухих губ в мороз, губ, пораженных пузырчатой простудой.
Смерти для Павла не было в те часы, что они сидели во тьме зала, смерть наступила после, когда свет зажегся и бывшие зрители стали громыхать сидушками кресел и выходить из зала. Елена нехотя сказала, что ей все понравилось, но что ей нужно поговорить с Павлом наедине, и потом, сидя за столом в заведении при кинотеатре, она выговаривала ему, что нельзя вот так брать ее за руку, тем более при людях, что их могут увидеть и вообще ему нет еще восемнадцати лет. Павел отозвался:
– Мне в ноябре исполнится семнадцать!
– Тогда что – нам не видеться теперь больше года? – с какой-то несвойственной ей издевкой произнесла Елена.
– Но то, что было в субботу… – попробовал было защищаться кролик-Павел.