– То, что было, и то, что можно еще отмотать назад, – нетерпеливо ответила Елена, и Павел почувствовал, что он для нее игрушка в ее мире, чьи законы он не понимал, в мире, в котором он не имел права даже касаться ее из-за каких-то условностей.
Последующую неделю Павел провел в черной хандре, острое переживание счастья сменилось биением отчаяния в левом виске: хорошо, что завершилась первая четверть и наступили недельные каникулы, иначе бы Павел провалил все проверочные работы, да он бы вообще перестал ходить в школу, – и даже художество казалось теперь ему пресным занятием, мама чуть ли не каждый день звала его в ванную, заставляла открыть рот пошире и внимательно рассматривала ему зубы и гортань – что за дурацкое занятие! – неужели не видно, что он здоров, – а иногда и отсутствующий отец во плоти являлся к нему и говорил такими общими словами, что Павел не знал, то ли сомневаться в его умственных способностях, то ли в действительности его прихода. За окном ветер желтой распушенной кистью водил по дорожному полотну, но был он так же бесплоден, как Павел. Природе нужен художник, чтобы природа стала запечатленной, думал Павел, но мысль эта не давала ему утешения, потому что рядом с ним не было Елены и он запросто не мог ей написать в пороховую тьму безответности: «Ты любишь меня?» – и оживший портрет, обзаведшийся сухопарым телом, ответил бы ему: «Не люблю, но ты мне любопытен, маленький мальчик, которым я заедаю свое несчастье», – и предал бы огню все его рисунки и полотна, все его наброски и палитры – костер взвился бы до самого неба – господи! неужели сердце может выпрыгнуть из груди, и бежать не к кому? – и мама в очередной раз стучится к нему в дверь, а может быть, это не мама вовсе, а Елена, и время отмоталось назад, и она его все-таки любит? Хотя бы на малую часть салатового мяча, что вместо солнца горит теперь в небе, и черные тела раскиданы тут и там, и ты идешь по земле, но вся земля целиком усыпана трупами, и каждое твое движение, и каждый твой тропот – это ступание по мертвому телу, что сдирает с себя коросту и ворочается недовольно, проклиная любовь Павла, проклиная его призвание, ведь он явился на свет, в отличие от всех них, ради чего-то большего, в отличие от всех них, он знает смерть с самого рождения, он носит в себе и пестует ее, и, если они запанибрата, может быть, она пощадит его? Маленького кролика, маленького Павла, который сейчас протягивает руку к телефону и, не открывая только что пришедшее сообщение от Елены, читает его обрывок взахлеб:
– Паша, приезжай ко мне, пожалуйста…
В половине седьмого жена позвонила ему и сказала, что их сын пропал. Он знал, что беда не приходит одна, но чтобы так все навалилось разом, такого не было со дня похорон матери: ее сожгли поутру, а пополудни сгорел крымский дом, который она любила больше внуков и сыновей.
Сын пропал. Вначале это показалось ему нелепостью: как Павел, всегда смирный, мог вообще куда-то запропаститься? Бывало, что его телефон разрядился и он не отвечал пять часов кряду, хотя сидел неподалеку в гостях у своего друга. Друга. Аргентьев стал щелкать пальцами, чтобы вспомнить его имя. Тщетно. Он даже лица его не помнил, но знал, что сын предпочитает человеческому обществу пребывание в своей клетушке, пропахшей насквозь растворителями и красками.
Позвонками Аргентьев чувствовал надвигающиеся беды, так было и сейчас, но сегодня уже вышел казус на совещании в Минпромторге, где его отчитали как мальчишку за срыв сроков поставки проводников, вот он и успокоился прежде времени, но неужели что-то действительно стряслось с Павлом? Нет, с такими семьями, как его, подобное не происходит, он положил столько лет на то, чтобы у них было все – и достаток здесь не главное, деньги – ворох листьев, что жжешь по весне, деньги – мелочь без умения поступать правильно и справедливо: пускай Аргентьев скучный – он вспомнил упреки жены, которая бросалась от наездничества к разведению гераней, и усмехнулся, – пускай скучный, зато его семья – это правда, которая перешибет непоседливость жены и раскрошит вымышленные миры Павла по щелчку забывчивых пальцев.
Его ждали в автомастерской – пару дней назад его внедорожник шарканул легковой автомобиль, несшийся между двух полос, – его ждал директор департамента внизу их безразмерного здания, точно вывернутый корень дерева, застекленный по отросткам. Он отзвонился и попросил перенести встречи на завтрашний день, он не сомневался, что Павел появится ближе к ночи, но бросать жену в одиночестве он не имел права.
Город ярился за окном, малиновыми отсветами примечались пробки, счетоводничали светофоры, а по радио шли скучные, точно быт мертвеца, новости. Подумать только: сын пропал, – как его жена вообще могла до такого додуматься? «Нонсенс», – изводил себя повторением англицизма Аргентьев и беспокойно перестраивался из одной полосы в другую.