Когда он вошел домой, жены там не оказалось: в зале горел свет, дверь в комнату Павла была раскрыта, видимо, Алена рылась в ворохе его работ, на столе лежал неоконченный женский портрет, вылизанный огнем, черты лица были набросаны карандашом и не тронуты красками, в отличие от задника. Один ящик был слегка выдвинут, Аргентьев, отдаваясь любопытству, сделал щель пошире, глянул внутрь и увидел поверх папок тетрадный листок с каракулями, он поднес его к свету. «То, что убивает жизнь, само не умирает, а то, что рождает жизнь, само не живет», – читали глаза. «Недурно, – подумал Аргентьев, – Павел, оказывается, еще и философ: весь в деда».
Жена сама позвонила ему, она была в отделении полиции и умоляла Аргентьева заехать за ней. В мрачном расположении духа он спустился по лестнице во внутренний двор их четырехэтажного, вытянутого буквой «П» дома. То ли от плохого предчувствия, то ли от голода у него саднило в желудке, как будто в него насыпали стекляшки из калейдоскопа.
Когда Аргентьев вошел в сумрачно освещенную дверь, возле которой в окне стояла исходившая переливчатыми огнями елка с навершием-шишкой, он чуть было носом не уткнулся в синюю спину полицейского. Тот обернулся, с ужасом и каким-то прошением глядя на Аргентьева, потом обратился к Алене, сидевшей напротив дежурного, на длинной лавке, вделанной в стену, и повторил, видимо, не первый раз:
– Не положено, понимаете, не положено. А что, если он объявится через час? Вы бы хоть до завтрего подождали.
Алена с вымученной улыбкой, с горечью, пропитавшей ее тело насквозь, взглянула на мужа, прислонившегося к притолоке, и сказала:
– Видишь, ни от кого нет помощи.
Старший лейтенант поднял плечи и развел руками, у него были овсяно-медовые усы и коровьи глаза навыкат.
– Пойдем, – сказал Аргентьев, – будем ждать его возвращения.
В машине она сбивчиво рассказала ему все, что знала: Павел не появлялся в школе, его телефон молчал с четырех дня, приятель его – Сафронов – ничего не может точного рассказать о его местоположении, последние месяцы они редко куда-либо выходили вместе, потому что у Павла якобы появилась девушка. Алена просительно – почти как тот полицейский – подняла глаза на мужа и спросила:
– Ты что-нибудь об этом знаешь?
– Это для меня такое же открытие, как и для тебя, – отозвался Аргентьев и подумал, что Павел сам виноват во всем, а уж то, что он ничего не сказал родителям о своей любви, это вообще смехотворно. Внутри Аргентьева поднялось негодование на Павла: как кутерьма вспугнутых кипятком чаинок в стакане. Раздражение росло, пока они сидели дома друг напротив друга и ужинали. Аргентьев не сомневался, что Павел явится с минуты на минуту, и потому ел, решительно и властно накручивая вчерашние спагетти на вилку, тарелка жены напротив стояла нетронутой, она беспокойно пролистывала сотовый, а потом вскрикнула:
– Они были обязаны принять мое заявление! Нет никакого правила трех суток!
– Ты же сама им сказала, что Павел, возможно, сейчас находится у своей девушки.
– Я не знаю… не знаю…
– Поешь, пожалуйста.
– Поесть? Как я сейчас могу есть? Что ты говоришь такое! Надо обзванивать морги.
– Алена, сейчас нет даже девяти часов вечера. Успокойся. Он явится к полуночи.
Она изводила сама себя, ее натура, не терпящая бездеятельности, теперь была обречена на худший род бездеятельности – ожидание. Главное, чтобы она не измотала его за эти три часа, что Аргентьев выделил Павлу на отсутствие. Лично ему все было ясно: девушка Павла забеременела, вот он и мечется по городу, как отчаявшийся кролик, бегает взапуски с судьбой и раздумывает то ли над абортом, то ли над будущей свадьбой. Рано, конечно, но в свои сорок два он будет хорошим дедушкой, – и потом это выбьет из Павла всякую потусторонность, сделает то, что должна была сделать школа, – вычеловечит его.
Но в полночь Павел не вернулся. Алена сидела на тахте под охровым кругом ночника в зале, соединенном с кухней, и грызла себе ногти. Под глазами у нее выступили черные круги, а сами глаза смотрелись потерянными и большими. Аргентьев сел к ней и обнял. Ее тело страшно затряслось в его объятьях. «Значит, – подумал Аргентьев, – подпольный аборт не задался и окончился, упаси боже, покалечением девочки – или ее смертью?» Раздражение на Павла унялось, сменилось какими-то позывами страха. Но расклеиваться было воспрещено, хотя бы ради Алены. В начале первого они стояли посреди спальни и снова перебирали рисунки и записи Павла, Алена бросала их без разбора на пол, едва удостаивая взглядом. Аргентьев поделился с ней мыслью об аборте.
– И потом, вот этот портрет, что остался на столе, не намек ли нам?
– Нет, это Ядринцева.
– А не похожа на себя, ни за что бы не подумал.
В половине первого Аргентьев прилег на кровать в их спальне и внезапно впал в тягостно-радостный сон без перебивок. Алена разбудила его в шесть часов утра: на ней были вчерашние свитер и джинсы, а в глаза ей как будто натащили углей.
– Вот, полюбуйся.