Аргентьев спросонья не понял, что хочет от него жена, потом стал старательно вглядываться в какие-то записи, казалось бы, чужого человека: буквы скакали перед глазами, вспомнились обрывки хорошего сна, в котором он бегал среди горящего дома и спасал умерших людей, в том числе свою мать, – это был особняк в георгианском вкусе, из серлианских окон его выбивалось синее, как бы газовое пламя, но Аргентьеву оно было нипочем. Ад, смерть, великолепие – глаза выхватывали отдельные различимые слова, но смысл их был непонятен.
– Он хотел уйти от нас, понимаешь, Андрей, уйти! – И она прильнула к мужу, опустив голову, стараясь закутаться под одеяло, которое сам Аргентьев не успел разложить.
– Ты хоть поспала немного?
– На кухне. Два часа, а потом читала-читала эти записи.
– Наверняка это какая-то выдумка, вроде рассказов, я тоже писал что-то подобное в детстве.
Алена задвигала лежащей на его животе головой и, наконец подняв ее, сказала:
– Мы совсем не знали своего сына, Андрей.
Все утро прошло в разъездах и звонках: на улицах навалило снегу, это был уже не зазимок, а пухлый, основательный уброд, что, казалось, собрался пролежать до марта. Когда к полудню они подъезжали к дому, Аргентьев краем глаза будто бы увидел мельтешение занавесок в комнате Павла. Сердце его радостно заходило, он был уже готов простить сыну злую шутку, но пока решил ничего не говорить жене, что безучастно смотрела в окно, отвернувшись от Аргентьева, хотя они приехали во внутренний двор, а она обыкновенно выходила прежде в проулке, чтобы зайти домой через главный подъезд. Аргентьев улыбнулся, представляя, как Павел, задиристо смеясь (хотя прежде за ним этого не водилось), бросается ему на шею, и он кружит малахольную свою кровь, вошедшую в малое его тело, по кухне, а Алена, всплеснув руками, плачет от счастливого потрясения. Но в квартире было пусто: перед выездом Алена отворила форточку в комнате Павла, так что рисунки его теперь были разбросаны по полу без всякого порядка и сожаления.
Он кое-как уговорил жену лечь спать и принять снотворное, а сам поехал на работу – писать заявление на отпуск. Никольский после вчерашнего совещания смотрел недовольно, очки сидели на горбу его носа, точно ворованные, седина отливала человеконенавистничеством, и лишь узнав, в чем дело, он как-то размягчился, взял Аргентьева за рукав и стал обо всем его расспрашивать.
– Дети, Андрей Павлович, это наш крест и наш бог, – заключил Никольский, уже позабыв о вчерашнем совещании. У него самого было четверо детей, и про себя он думал, что скорее сам уйдет из семьи, нежели из нее уйдут три дочери и один его грудничок.
Ядринцев тоже заглянул к нему в кабинет. Последние месяцы он выглядел просто раздавленным, на безымянном пальце правой руки обручальное кольцо приметно отсутствовало.
– Я слышал, что Павел пропал, – начал с ходу он, – не беспокойся, он вернется, это не столько его способ бегства от мира, сколько бегства к обществу. Он не из тех подростков, что желают смерти. И в обиду он себя не даст. Главное сейчас исключить вмешательство других обстоятельств.
«Лучше бы он свою жену попытался удержать такой высокопарной, внушительной чушью», – подумал Аргентьев, покивал для виду, а потом легко расстался с ним, пожав руку. Аргентьев чувствовал себя наедине с ним, будто ему споловинили возраст, – и вот сейчас было вдвойне тягостно от настоятельности и весомой утешительности Ядринцева. Своим помощникам он сказал не беспокоить его без надобности всю будущую неделю, за исключением запросов из министерства.
Когда дела были окончены, он бездумно смотрел в серое, целиком упавшее на их здание небо, потом на чищенные от снега с синеватым отливом переплеты дорог, по которым стыло и неохотно двигались автомашины, на людей, насекомыми втаптывающих снег в тротуары, и вдруг подумал, что Павел пропал насовсем, что он его больше не увидит, и сама возможность этой мысли здесь, наедине с собой, в кабинете, принесла ему облегчение – не сама суть, конечно, – потому что при жене он обязан был держаться, а даже если внутри себя он допустил бы подобную мысль, то его лицо все бы ей тотчас выдало неуловимым мускулом или выражением, которые он не в силах был от нее скрыть.
Когда к четырем часам он вернулся домой, дверь оказалась нараспашку: в прихожей стояли люди в ярко-цветастых жилетах. Аргентьев подумал, что тело сына обнаружили в канализации и что теперь все кончено. К горлу подступила смертная сухота. Но это оказались поисковики – они топтались в прихожей, не решаясь зайти. Мелькнуло через них знакомое женское лицо – напудренно-белое, как у второразрядной гадалки, – это была одна из подруг Алены – Ковальская.
– Где Алена? – спросил у нее Аргентьев.
– Только сейчас уснула, – отозвалась она, тараща на него черные глаза.
Аргентьев предложил поисковикам войти, вскипятил чаю и подробно рассказал обстоятельства пропажи сына и по возможности точно изложил его приметы. Один из поисковиков с пронзительно-грустными глазами и кругло-сдобным лицом выложил перед Аргентьевым какой-то листок.
– Что это?