– Так, пустая формальность, для того чтобы выбить сведения о последнем местоположении Павла по сотовым данным.
– Ну да, было бы странно искать его здесь – почти в центре города.
– Всякие случаи бывали, – меланхолично ответил поисковик, а другой, когда Аргентьев оставил свою подпись, жадно взял листок обратно. У него был остроугольный подбородок и вычерченные загорелые скулы: два бугорка на матово-желтом черепе. Аргентьев, глядя на него, не смог подавить в себе идиотическую мысль: будто первый из них объедает второго.
Пока Аргентьев разговаривал с поисковиками, в доме появилась пара других подруг Алены – сотрудниц ее клиники. Они мрачно поздоровались с Аргентьевым, как будто он был виной болезни жены, и прошли мимо него в спальню: одну из них он никогда прежде не видел, на вид ей было около тридцати пяти, она была красива пышной красотой отцветания и потому произвела на Аргентьева большое, но отстраненное впечатление.
Сотовый Павла по-прежнему молчал, а Аргентьев чувствовал, как его дом становится чужим, в прихожей – вал курток и шуб, рядки чужих сапог и унтов, как только он попытался пройти к жене, его сразу же выставили прочь – с шиканьем, с какой-то горестной властностью, какой обзаводились женщины в домах, застигнутых бедой. И откуда бралось в них это свойство? Какими токами оно им сообщается? Зазвонил телефон, Аргентьев неохотно взял трубку.
– Сынок, – раздалось в нем, – угробили внука моего? Найдется он? Выкладывай, партизанин.
Звонил отец, с которым отношения расстроились с самых похорон матери: Аргентьев терялся в догадках, кто мог ему сообщить о пропаже Павла, хотя еще не минуло и суток, неужели сама Алена? Голос отца было слышать сейчас вдвойне неприятно, как будто он звонил, чтобы надругаться над ним, попенять ему на сомнительные отцовские добродетели. Он-то, сведший мать в гроб, был сказочным отцом, конечно. Аргентьев поговорил с ним куце, без охоты, отстранив от себя трубку, выслушал его старческие советы о былых пропажах. Ему было досадно, что он винит отца в смерти матери, но в состоянии глухонемой подавленности он не мог обуздать эту, в сущности, мнимую обиду.
Из спальни донесся вопль Алены, он тут же был рядом с ней, раскидывая трех причитающих женщин, обступивших ее полукругом. Аргентьев гладил Алену по мокрым, засаленным волосам и приговаривал: «Тише-тише». Красивая женщина говорила другим:
– Она проснулась и первым делом спросила: где Павличек? А тут Олик звонила как раз в морг…
За полчаса звонили поисковики, тесть и теща, директор департамента тугоплавких сплавов, Никольский, доставщики масляных красок и горячих обедов. Уши саднили краснотой, и у Аргентьева не было даже мгновения подумать о судьбе Павла, все это напоминало какое-то огромное приготовление к празднику – или к похоронам.
Когда на пороге показались неизвестные лица и ввели вперед себя какого-то ребенка, хотя он совсем не был похож на Павла, Аргентьев чуть было не вскрикнул. Это был тот самый друг Павла, что рассказал о предполагаемой его девушке, а позади него стояли родители: пара людей, похожих друг на друга от совместно прожитых лет, в свитерах, усеянных оленями и кубическими елками, совсем не подходящих к случаю. Он оставил их на кухне, поручив заботам Ковальской, а сам повел Сафронова к себе в кабинет, по которому ходила из стороны в сторону неприметная врач, пришептывая в прямоугольную громаду, прижатую к уху:
– Не поступал сегодня-вчера мальчик шестнадцати лет?..
Аргентьев попросил ее выйти, а сам впился вопросами в Сафронова, но разузнать от него ничего нового не удалось, лишь то, что Павел не впервой пропускал уроки и что девушки у Павла, может быть, и не было, а Сафронов все напутал. Спустя десять минут он повел его к родителям.
К девяти вечера ему удалось выставить непрошеных гостей за порог, благо и Алена не настаивала на том, чтобы они остались. Она ходила по дому точно потерянная, пока наконец не забрела в комнату Павла. Выходя из душа, Аргентьев заглянул к ней и спросил:
– Что ты делаешь?
– Собираю его рисунки. Когда он придет, он будет кричать на нас за то, что мы все тут перерыли…