Аргентьев обнял ее – и плач обжег ему плечо. Алена рыдала, задирая голову, и слезы щекотно стекали с его груди на живот, падали на рисунки, разбросанные по полу, и гулко выгоняли тишину из их дома. Очутившийся под ногами Аргентьева гризайль времен учебы Павла в художественной школе – обыкновенный серый кувшин – стал белеть по боковине, и Аргентьев отвел жену в их спальню, она нехотя шла за ним маленькими шагами, вцепившись в полы белого махрового халата Аргентьева, как будто отпусти его, она рухнет и не сможет больше подняться, – и сердце Аргентьева впервые задвигалось с сегодняшнего утра. Он не понимал, за что заслужил этот ад, Павел не мог уйти из их дома, значит, Павла кто-то похитил или того хуже? И вот он уже почувствовал на своих глазах слезы, но не мог в первые мгновения понять, то ли это его слезы, то ли слезы жены, которую он любил на протяжении двадцати лет, – и их совместная беда оживила это застарелое чувство, внесла в него какой-то обреченной трепетности: так, верно, почти безжизненно выползает росток из зерна, захороненного вместе с мумией две тысячи лет назад и только сейчас пророщенного. Он стал ей говорить, что все будет хорошо, он уложил ее на постель, целовал ее в горячие щеки и плечи, а сам в душе не верил тому, что говорил, – и обида на большее создание, чем Павел, шевелилась в нем, чем он заслужил такое, чем?
Дав жене успокоительное, оставленное Ковальской, он пошел в кухню, где на кушетке забылся дурным сном под деловито-живое гудение стиральной машины, под мерный выстук пуговиц и молний в туго набитом мылистом барабане.
Он проснулся под звон, доносившийся со стоявшей неподалеку колокольни, спросонья он убеждал Павла вернуться, называл его неблагодарным сыном, а тот, разрезая плотный звук, как кусок бумаги, ступая в него левой ногой, говорил, что ему пора, и где-то во дворах стал звонить еще колокол, и вот уже два звона – не малиновых, разнобойных – схлестнулись между собой и, как скоросшиватель на две скобы, приклепали отходящий сон Аргентьева к яви. При пробуждении он почувствовал какую-то маятную печаль от этих переливчатых трезвонов, словно он спал, закутавшись не в стеганое одеяло, а в растерзанные, опадавшие белым пером крылья.
Рука потянулась к сотовому: лицо в изумлении застыло. Пришло оповещение с номера Павла о том, что он снова в сети. Но когда Аргентьев, кажется, уже в сотый раз за последние два дня стал ему набирать, соединение не установилось.
Жены в спальне не было. Это поставило Аргентьева в еще большее недоумение. Он набрал ее, но звонки не проходили. От звона к звонкам, подумал с издевкой Аргентьев, будто он обмельчал и стал работать на самой низшей должности, которую только мог себе представить, – и теперь сам вызванивает покупателей, чтобы выслушать их вздоры и жалобы на всякий лад. Жена ему перезвонила и сказала, что поехала к добровольцам, чтобы помочь им расклеивать по окрестностям листовки с фотографией Павла. В ее голосе звучало потустороннее раздражение. Аргентьев взглянул на настенные часы размером с блинную сковороду: половина десятого. Жена разъединилась, и взгляд опустился ниже – на портрет Алены, который Павел нарисовал еще до того, как загорелся своей манией – каждое человеческое лицо топить в цветах, которые при пристальном взгляде обращались в языки пламени. Всего каких-то три года назад, казалось Аргентьеву, он лучше понимал сына, Павел был к нему доступнее и снисходительнее: не было в нем художнического зазнайства и оскорбленной подростковой заносчивости. А последний год он как будто требовал, чтобы Аргентьев был не просто отцом, а еще духовным учителем – и не только их околотка, а целого человечества. Любовь к отцу, если она вообще была, в нем пожрала гордыня за собственное призвание, а Аргентьев не прекращал его любить ни на миг, пускай тому казалось, что он совершенно равнодушен к способностям Павла.
«Вот отличный рисунок», – думал Аргентьев о портрете жены; солнечный луч наискосок упал на него из-за раскрытых занавесок, и потому казалось, что у Алены то ли выступает на лбу молочным разливом череп, то ли белеет родимое пятно, – и зачем Павлу сдались бесы с цепами, грешники, посаженные задом наперед на синих кобылиц, снопы огня и слабовольное покорство лиц перед неминуемым в каждом портрете, написанном за последний год?
Нет, поздние рисунки сына ему решительно не нравились: в этом он боялся признаться себе до сегодняшнего дня и тем более высказать это свое мнение жене.
Он перезвонил Алене и рассказал ей об оповещении с номера Павла, та смиренно сказала:
– Я знаю. Приходи сюда.