Город жил своей привычной жизнью, город готовился встретить грядущий год так, словно в нем что-то могло измениться к лучшему, тогда как Аргентьев желал, чтобы все осталось в нем как прежде. Неизменность счастья была самым несбыточным желанием. Он миновал новогоднюю ярмарку: пахло имбирем и корицей, люди слонялись от прилавка к прилавку, выстроенному по подобию гамбургского фахверка, люди улыбались и заходили в исполинские шары, обвитые блестящими гирляндами, поднимали высоко над собой сотовые и улыбались в них застывшими губами, остановив дыхание. Приплясывал неподалеку зазывала с плюшевой головой полоумного оленя. За спиной его прилавки были выложены еловыми лапами, посреди которых висели украшения: то сосулька, то изящный шар, то фигурка заиндевевшего Деда Мороза. Аргентьеву тягостно было видеть, что чужие люди могут радоваться смене календарного года, что их счастье оказалось длительней его собственного.
До обеда они с женой и незнакомыми Аргентьеву поисковиками расклеивали объявления по округе. На остановке по Гончарной улице он услышал за спиной, как грузная женщина лет шестидесяти, глядя на только что приклеенное объявление, сказала невидимой собеседнице: «Вот и допекли мальчонка родители». Аргентьев подумал, что мир часто выговаривал его собственные мысли чужими словами – в тот день, в который они и приходили ему в голову.
До дома их подбросили добровольцы на паркетнике – это уже были новые лица – и сообщили им, что сегодня вечером начнутся поиски по последним координатам местонахождения Павла.
– Ты уже что-нибудь знаешь об этом? – спросил Аргентьев жену.
Та молча кивнула.
– И где же последний раз он выходил на связь?
– N-ский район, – отозвался один из них – конопатый парень с восторженными чертами лица, с исполнительно-глупыми глазами.
За обедом жена сказала ему, что его мысль о девушке, может быть, и верна, что там есть дачный поселок, что сбор назначен в три часа и что они должны поехать вместе с ними. Аргентьев гладил ее по лицу и средним пальцем достал у нее из закутка левого глаза желеобразный белесый комок. За последние два дня его любовь к ней как-то шало усилилась.
– Как ты думаешь, почему он ушел от нас? – спросила Алена.
– Может быть, он и не думал уходить. Если бы это было суи… убийство, – Аргентьев замялся, – он бы оставил записку. А может быть, он просто захотел посмотреть, что с нами станет, если его не будет дома несколько дней.
– Ты думаешь, что он настолько жесток? К нам, к своим родителям?
– Я его вообще не понимал последнее время.
Алена ничего не ответила, она вяло ворочала вилкой в пластмассовом коробе и казалась по-гробовому помолодевшей.
Когда они добрались до условленного места, у Аргентьева неприятно резануло сердце: кроме бескрайнего поля и пары-четверки внедорожников, поставленных у опушки леса, здесь ничего не было. На близость домов указывали лишь застывшие клубы дыма за перелеском. Поисковики, собравшиеся вокруг начальника – мужчины с круглым лицом, который приходил к Аргентьевым во второй день пропажи Павла, – встретили их угрюмо, предложили чаю из термоса и дали ручные фонари, бьющие безжизненным белым светом. Конопатый парень по дурости принялся показывать Аргентьеву, как они работают. А начальник давал десятку людей последние указания:
– У всех есть батарейки? Просьба к бывалым – поддержать новичков! И держаться реки. Вон там, за перелогом. Снега здесь последние дни не было, значит, следы не успело замести. Как только увидите любой, повторяю, любой след, сразу дайте знать. Без промедления. Ну, с богом!
И он рукавицей снял мокроту под своим широким, приплюснутым носом.
«Что они здесь собрались искать, – подумал Аргентьев, – разве что закоченевший труп Павла». Добровольцы, возбужденные предстоящим поиском, разбрелись по полю, а Аргентьев подошел к жене, которая стояла у их внедорожника, и тихо спросил ее:
– Ты уверена, что хочешь искать вместе с ними?
– Да.
Всей душой Аргентьев не хотел, чтобы Павел затерялся где-то здесь: вдали от трасс, среди безграничной зяби, как поисковики называли между собой это поле, занесенное снегом, кромка которого заледенела и покрылась змеистыми заносами, что отбрасывали в предзакатном зимнем солнце синие, кропотливые тени. Среди ослепительной глади покачивались тычины и будылья, какой-то безымянный сухостой. А перелесок то и дело вскрикивал чужими голосами: «Павел-Павел!» Если прислушаться, то и гул с трассы долетал досюда: мерный, равнодушный, – и Аргентьеву хотелось изо всех сил, чтобы поиски Павла закончились ничем. Только не здесь – не среди дикого поля, глядящего так хмуро, так немиролюбиво, что и умирать здесь было тоскливей, чем в городе.
Ноги проваливались сквозь кромку снега, зачерпывали белых хлопьев, но Аргентьев упрямо шел к реке: он не верил даже малому вероятию того, что сын мог умереть посреди поля. Жена, сопровождаемая рыжим поисковиком, молча шла от него в шагах двадцати: она не выкрикивала имя Павла, потому что боялась своего собственного голоса, боялась, что он услышит ее из-под снега.