Предсумеречное солнце весело освещало рытый снег, торжественную оранжевую сосну, переливавшуюся в его закатных лучах, точно жужелица, стоявшую на пригорке так безмятежно, что от этого становилось не по себе. Как раз мимо нее шел зимник к реке.
Круглолицый поисковик, воткнув в сугроб лопату до самого черенка, вытер вымокшее лицо рукавицей, извлек из-за жилетной пазухи манерку, отвинтил крышку и взглядом предложил отпить из нее Аргентьеву. Тот замотал головой и спросил:
– А каковы вообще шансы, что…
– Не спрашивайте меня, я вам могу рассказать две совершенно противоположные истории, только что в них толку? Всякое бывало, может быть, мы на ложном следе. Считайте так, – сказал Олег – так его звали – и сделал из своей манерки несколько долгих и резких глотков, то запрокидывая, то опуская свою безразмерную голову.
Аргентьеву стало холодно: он сжимал пальцы в тонких тряпичных перчатках в кулаки, запрятывал в них большие пальцы, но тщетно. Холод носился по телу – как ветер среди дома с распахнутыми окнами – от вымокших напрочь ботинок до лба, подставленного под слабый, но неустанный полевой ветер. Он подошел к жене, чтобы спросить, не продрогла ли она, но рыжий малый, крутившийся возле нее, крикнул:
– Осторожно, здесь следы!
Протоптанная тропа вела к поемистым берегам, заросшим выстуженным ивняком. Вдвоем с рыжим парнем они спустились к реке: чернядью на берегу отдавали угли потушенного кострища; на самой реке, покрытой меленькой порошей, виднелись серые лунки двух-трехдневной давности, не успевшие зарасти кромчатым льдом.
Вдруг послышался страшный крик жены, от которого у Аргентьева замерло сердце. «Неужели… не может быть», – думал он и водил глазами по сторонам. Жена спустилась на берег с боковой тропы и, набирая в сапоги снега, запахивая полы раскрывшейся шубы, побежала на середину реки, где виднелось что-то черное – вроде наватненной куртки. Лед гулко захрустел под нею. И Аргентьев увидел, что она остановилась как вкопанная, резко попятилась и исчезла под снегом. Парень с Аргентьевым рванули к ней одновременно, не проронив ни слова.
Когда Алену вытащили с помощью огромных ивовых торб – только потом Аргентьеву объяснили, что это рыболовецкие верши, – она держала в руках черный опустелый рюкзак Павла. Насилу ее подняли на крутой берег, куда спустя пару минут подъехали на внедорожнике с огромной трубой, чадящей над стыком лобового стекла и крыши, Олег и другие поисковики.
С воспалением легких Алена провела в больнице две недели, и это время для Аргентьева было тяжелее, чем первые дни после пропажи Павла. Дважды он ездил туда, на излучину реки, и наблюдал, как спасатели, затянутые в черные гидрокостюмы, широко расставив ноги, ходили по берегу, а затем ныряли в прорубь, выдолбленную восьмеркой, но напрасно: трупа Павла они не находили.
Спустя пару дней после Нового года к ним домой пришли следователи: один молчаливый – будто младше первого, с жидкими волосами и мальчишечьей челкой, второй постарше – довольный своей болтливостью и тем, какое впечатление он производил на людей. Оба были в штатском.
– Значит, вы говорите, что он был художником? – спросил второй, представившийся Терпугиным. – Так покажите же urbi et orbi его художество.
Он долго рылся в папках Павла, пока первый по-свойски осматривал комнату.
– А этот Христос в образе пьяницы? Смело. Такого отвратительного Христа я еще не видел. А это, с позволения сказать, ад? Вот здесь, под лессировкой. Говорите, ваш сын был верующим?
– Нет, – скупо отозвался Аргентьев.
– Странно, а то была бы неплохая версия: наскучив грешной школьной жизнью, он решил податься в пустынь, а, Игорь?
– Я вижу, это вас веселит, – сказал, закипая, Аргентьев.
Терпугин испуганно посмотрел на него и пробормотал:
– Извините. Я не со зла.
Аргентьев оставил их наедине с работами Павла, которые тот прятал от непосвященных и родителей. А теперь их могут касаться все кому не лень: следователи, возомнившие себя комиками, подруги Алены, нашептывающие ей о том, чтобы привести в дом знающих людей, то есть гадалок, – конечно! – теща с тестем, которым неприятно сталкиваться взглядом с ним в больничной палате, и наверняка промеж собой они говорят, что это он, Аргентьев, довел их внука до того, что тот взял и ушел из дома. Им всем виднее! Сейчас в недостатке любви он задыхался от самой возможности дышать, не то что ходить на совещания или отвечать на запросы из министерства: жизнь его распалась на две половины – до пропажи Павла и после нее, – и вторая точно будет короче первой, даром что зовется она половиной.