Гнев, возводимый на Павла, обращался в жалость, которую он направлял к самому себе, потому что у дверей Алены вечно кто-нибудь стоял, а он был застигнут одиночеством врасплох. Он сходил с ума от ночей, проведенных в пустом доме: ему беспрестанно казалось, что дом с ним говорит, а еще какая-то чертовщина происходила в комнате Павла. То ни с того ни с сего упадет с полки карандаш, то ящик окажется ощеренным, хотя Аргентьев отчетливо помнил, что он его не выдвигал, скрипели беспокойные полы, да, ламинат был не новый, а дом был построен больше столетия назад, но раньше Аргентьев ничего подобного за домом не примечал.
Он был плохим отцом – что и говорить, – весь в своего собственного отца, но зачем Павлу было наказывать его вот так? Если ему что-то не нравилось, зачем было убегать из семьи к черту на кулички, зачем было бросаться под лед этой проклятой реки, а не сказать ему два-три слова: «Папа, мне плохо. Папа, мне нужна твоя помощь»? И пусть он не хотел умирать. Пускай он даже жив, но что Павел сделал с его жизнью, что сделал с жизнью Алены? Он разорвал ее в клочья: он, съеденный сонливыми рыбами там, на дне реки, обрел спокойствие и свободу ото всего, а что теперь остается Аргентьеву?
Следователи провели в комнате Павла больше часа, наконец первый из них вынес Аргентьеву на кухню огромный увраж, на котором золотыми буквами было написано: «Итальянские фрески Проторенессанса». Он молча положил его перед Аргентьевым на стол обеими руками.
– Что вы хотите? – недовольно спросил Аргентьев.
Следователь коснулся языком указательного пальца, отворил обложку, затем пролистал страницу, еще одну и, смотря в верхний угол, прочитал:
– «Моему крольчонку с тем, чтобы он переплюнул их всех. Твоя Е.». И прошлогодняя дата.
– Что это такое?
– Надо думать, что это не ваша жена написала?
Аргентьев привстал со стула, снял очки с переносицы и вчитался в дарственную надпись, затем так же недовольно, что и прежде, сказал:
– Действительно. У Павла был день рождения в ноябре, а эту книгу ему подарила одна из подруг жены, с которой он вместе ходил на занятия теннисом.
– Теннисом? – переспросил следователь, как будто больше всего в ответе Аргентьева его поразило именно это сведение.
– Да, что здесь удивительного?
– Ничего. А можно как-то связаться с этой женщиной?
– Женщиной? То есть… да, сейчас я отыщу ее номер, но… – Аргентьев досадно замялся.
– Да?
– Понимаете, бракоразводное дело. Я даже не совсем уверен, в Москве ли она сейчас.
Следователь понимающе кивнул и с любопытством, как будто он затем и зашел к Аргентьеву, стал пролистывать страницы раскрытой перед ним книги.
Мысль о связи Ядринцевой и Павла в тот вечер заслонило впечатление от рождественского богослужения. Аргентьев не верил в бога, бог ему был не нужен, как не нужна ему была третья рука или вторая голова, он готов был признать существование некоей силы, что четырнадцать миллиардов лет назад из себя сотворила огромный и прекрасный мир, но Аргентьеву казалось, что сила эта, сотворившая мир, либо давно уже в мире растворилась, либо же ей, положим, есть дело до человечества, но точно не до отдельно взятого Аргентьева. А последние дни – от отчаяния и страха перед грядущей жизнью без Павла – бог обрел для Аргентьева какие-то живые, почти отеческие черты, и он, ни разу не бывавший до этого на богослужении в церкви, стоявшей наискосок от окон комнаты Павла, решил пойти на рождественскую службу.