– И поэтому он ушел из дома?
– Он был обязан уйти из дома, чтобы испытать на себе всю тяжесть этого мира. Как сирота, понимаешь?
Аргентьев резал на доске блестящим ножом с тремя обоймицами шампиньоны. Серые куски с черной бахромой по краю упрямо липли к лезвию.
– Послушай, Алена… – голос его дрогнул, – мне бы тоже хотелось возвращения Павла, потому что я ему отец. И мне не важны причины его ухода, лишь бы это действительно было его собственное решение и лишь бы он был жив.
– Он жив, я говорю тебе, – совершенно спокойно отозвалась Алена и бросила в приземистый стакан недокуренную сигарету.
А на следующей за тем разговором неделе в воскресенье к ним пришел незнакомый мужчина в сопровождении Ковальской. У него были жидкие черные усы под длинным треугольником носа, длинные засаленные волосы, а одет он был в шерстяную косоворотку, вышитую по нижнему краю кондовыми подсолнечниками и полевыми цветами. Он протянул снулую руку Аргентьеву и важно представился:
– Ерофей.
Аргентьев ушам своим не поверил. Он с улыбкой взглянул в лицо жене, ожидая увидеть ответную улыбку, но лицо ее было напряжено, и она ответила Аргентьеву лишь недоуменным взглядом. Мужчину провели в комнату Павла, и спустя минут десять Аргентьев услышал запах ладана в своем кабинете, а потом еще через несколько минут кто-то фальшиво запел: вначале Аргентьеву показалось, что поют во внутреннем дворе, но вдруг он понял, что поют в их квартире, и это его привело в бешенство. Он тут же оказался у дверей комнаты Павла и стал дергать ее изо всех сил. Жена отперла ему.
– Что здесь происходит?
– Успокойся.
– Что здесь происходит, я спрашиваю?
– Мы ищем твоего сына, – отозвалась Ковальская.
– Ищете сына? Да вы с ума посходили!
– Андрей! – строго сказала жена.
А чужой мужчина произнес вдруг гнусавым голосом:
– Пускай останется, Ерофей невзыскателен и любит правду.
Мужчина, назвавшийся Ерофеем, ходил босиком посреди комнаты Павла, стараясь не ступать на разложенные вокруг него рисунки, и пел что-то невразумительное, в руке у него потряхивалось кадильце.
– Алена, можно тебя на минуту? – сказал в нетерпении Аргентьев.
Ерофей остановился, улыбнулся ему, как будто к нему обращался Аргентьев, и сказал:
– Иди, дорогая, иди.
В спальне Аргентьев спросил жену:
– Алена, что здесь происходит? Что это за шут гороховый?
– Он может помочь нам найти сына.
– Бред.
– Мы должны использовать все возможности.
– Это бред, Алена, это полный бред.
К ним постучалась Ковальская, она недовольно просунула голову в дверной проем и сказала:
– Аленок, кажется, началось.
Аргентьев ненавидел сейчас ее подруг, у Ковальской было на шее две жилы, которые он хотел сжать изо всех сил и лишить ее жизни, а потом вырвать этот старческий кадык и обглодать его куриные кости, с непривычки ломая хрящи, убивая ее во второй и третий раз. Алена подпала под влияние этой старухи – и все ее образования, всю ее врачебную стать как рукой сняло. Не было этого ничего, а была глупая баба, которая обращалась к колдуну, как он когда-то обращался к богу. И бог исхитрился оскорбить его, смешать его с грязью, так чего же она ожидает от этого колдуна?
Он отпустил жену и хотел было пройти к себе в кабинет, как услышал пронзительный вопль из комнаты Павла. Полный решимости, Аргентьев открыл дверь и застыл на пороге. Ерофей, размахивая над головой косовороткой, вопил что есть сил: его волосатая грудь была оголена, а на ней раскачивалась икона, вырезанная из дерева. Рисунки Павла были предупредительно сложены на столе, там же стоял стакан воды, и Ерофей вдруг хватким движением рванулся к столу, так что Аргентьев подумал, что тот сейчас скинет с него рисунки, но нет, он схватил стакан воды и целиком вылил на себя, а потом вдруг раскрыл глаза и закричал:
– Я Павел! Я Павел! Я рыба, мамочка, я стал рыбой! Мне здесь очень хорошо, мамочка, не ищи меня! – И снова развязно, по-птичьи: – Мамочка! Я Павел! Я Павел!
Аргентьев кое-как подхватил Алену за подмышки. Ковальская не спускала восхищенных глаз с Ерофея, который, казалось, не замечал происходящего вокруг, ходил гоголем, плевался водой, стекающей с усов, и кричал, представляя себя сыном Аргентьева, околесицу. Аргентьев уложил Алену на постель и выгнал их, не дав Ерофею даже надеть косоворотку. Ковальская укоризненно качала головой, а Ерофей на лестничной клетке, натягивая стоптанные сапожища, причитал:
– Беда не приходит одна. Обижать Ерофея нельзя!