Аргентьев недобро усмехался, вспоминая с утра этого человека, который хотел поживиться их горем, как червь – мертвой плотью, он был горд, что сумел отстоять от него их дом и здравый смысл. Но, гордясь и усмехаясь, он ощущал в себе какой-то первобытный страх от произошедшего, как будто тот маленький неухоженный человек имел власть над событиями в жизни их семьи, как будто он был поцелован богом, но не в голову, а в живот или того хуже. И вот, стоя в ванной, глядя в зеркале на уставшего мужчину, чьи впалые щеки были покрыты белой пеной, Аргентьев ощутил, как в кармане его домашних штанов зашелся сотовый. Звонил Терпугин – один из следователей по делу о пропаже Павла. Он долго мялся, как будто возил по рту леденцом, и наконец спросил упавшим голосом:
– Андрей Павлович, вот какое дело, не могли бы вы сегодня с женой после обеда приехать на опознание?
– Опознание? – переспросил Аргентьев.
– Наши ныряльщики достали тело со дна реки…
Аргентьев оглох, он несколько раз переспрашивал адрес, по которому им нужно подъехать, ручка вырывалась из рук, как синица, костенела в полете и падала на пол, и Аргентьев поднимал ее снова и снова и никак не мог поверить, что это происходит с ним, что они нашли действительно Павла, что вот теперь для окружающих он будет не Андреем Аргентьевым, не заместителем директора, не удачливым и смешливым добряком, а отцом ребенка, который утонул, отцом единственного сына, который ушел из дома и покончил с собой, став единым с ледяной водой.
Он не знал, как сказать об этом Алене. А когда наконец он ей все высказал, та без всякого выражения ответила ему:
– Это не он. Хотя бы по одной простой причине: Павел жив, Андрюша.
Спокойствие жены его потрясло: он чувствовал, что всей его любви не хватит, чтобы вытянуть ее из забытья, если там, в морге, на жестяном столе лежит действительно Павел.
Аргентьев с женой приехали на Рябиновую улицу на такси, у шлагбаума их встретил Терпугин в распахнутой черной куртке. Он был предупредителен до раболепия, пытаясь как будто загладить вину перед Аргентьевым за первый свой приход к ним домой или – что хуже – загодя стараясь утишить их будущее потрясение. Они зашли в здание, напоминающее склад, как будто с черного хода. Алена ступала уверенно, словно хотела скорее покончить с этим назойливым делом, чтобы свободно предаваться скорби на плече мужа, твердо веруя, что их сын жив, пусть и тронут нелюбовью к ним. Бесконечные коридоры. Аргентьеву казалось, что они идут по какому-то позабытому его сну. Наконец они вошли в дверь, к середине которой была прикреплена совершенно пустая белая таблица. Судмедэксперт – в белом балахоне и синей шапке набекрень – встретил их с небрежной усмешкой, а когда Терпугин объяснил им, кто такие Аргентьевы, его глаза нагло забегали, словно они пришли опознавать его нечистую совесть, а не своего сына.
Еще одна дверь распахнулась перед ними. В глазах зарябило от бели и от стен с металлическим отливом. На безразмерном столе посреди зала лежало синее тело в зеленистых разводах, умиротворенное и раздутое. Аргентьев невольно сжал руку Алене, та не ответила ему, и спустя мгновение среди замершей тишины Аргентьев услышал, как что-то неотвязное стучит о пол, как будто у них здесь неисправен кран или в трубе, шедшей под потолком, открылась течь. Не может быть. Не может быть. Это не мог быть их сын.
Терпугин откашлялся и задал вопрос на каком-то иностранном языке. Аргентьев замотал головой, дескать, «не понимаю, не понимаю». Терпугин повторил что-то на своем тарабарском. Аргентьев подернул плечами и отвернулся от него. И только тогда он увидел, что Алена стоит перед телом неизвестного мальчика на коленях и безмолвно воет.
Я самая счастливая мама на свете, потому что у меня есть ты. Когда-нибудь ты станешь совсем большой, и твои сверстники, которые по неразумию сейчас толкают тебя или грубят тебе, изумятся твоей красоте. Но красота не главное. Ты станешь тем, кем захочешь, и мир будет завидовать тебе, и тогда ты напишешь книгу о своем пути, книгу, в первой главе которой ты расскажешь о том, как, только тебе исполнилось десять лет, мама стала писать тебе письма и что эти письма вдохновили тебя, и, прочитав их, ты поняла, что эту книгу ты носила в себе с тех самых пор. Ты обязательно ее напишешь, потому что ты моя доченька и я тебя очень люблю.
Родилась ты у меня очень поздно. Твой отец говорил, что в таком возрасте родился разве что Иаков у Сары с Авраамом. Но он меня всегда поддерживал: бывает так, доченька, что внешне люди ходят недовольные, как тучи, кажется, их черствую душу ничто не перешибет, но это значит, что к таким людям нужно подобрать лишь правильное слово. Или улыбку. Маленькая моя девочка, как бы я хотела, чтобы ты улыбалась чисто и прямо и чтобы лицо твое не подрагивало в страшных судорогах.
Но мы все с тобой преодолеем. Десять лет назад врачи качали головами и говорили твоему отцу, что ты родишься мертвой, говорили, чтобы я убила тебя. Но ты была моей последней надеждой на счастье.