Твоему отцу первое время нравилось отвечать на их вопросы, он думал, что это поможет нам отыскать твоего брата. Но без толку. И когда я смотрела на него через экран, я видела немолодого человека, который сам виноват в пропаже сына и который смешно заикается, когда отвечает на каверзные вопросы других людей в студии. Словом, и ты бы его не узнала тогда.
Но мне было наплевать на других людей, говоривших со мной о бистрах или о сепии, я жила лишь ожиданием тебя и желала только одного – чтобы ты родилась здоровой. Я много думала о тех месяцах и неделях, внутренне содрогаясь мысли, что твоего брата я вдруг стала любить меньше, что где-то в своей неназванной дали, в своей стране, где у него, как и у тебя когда-то, водились единороги и каждый прохожий спешил навстречу судьбе, чтобы разбудить уснувшую княжну поцелуем, он чувствует, что я стала в сердце делить любовь к нему с любовью к тебе. И хоть ты еще не родилась, оставалось несколько месяцев до твоего появления на свет, я вдруг остро ощутила, как скорбь в моем сердце так намертво сплелась с счастьем от твоего рождения, что я готова была плакать и смеяться одновременно, что это чувство было таким неназванным, таким безымянным, что мне было не с кем им поделиться, и я гладила живот и говорила тебе: «Доченька! Все должно быть хорошо! Все должно быть хорошо!»
И все-таки пропажа брата коснулась и тебя. За месяц до твоего предполагаемого рождения случилась вторая выставка – совсем неподалеку от нашего дома. На открытии собралось множество людей, в том числе и незнакомых, я не хотела идти туда, чтобы не бередить себе сердца, но твой отец уговорил меня пойти, потому что там должны были появиться друзья твоего брата. Посетители были пьяны, да и друзей его там не оказалось, я стояла напротив картины, на которой горели грешники, подписанные моим сыном. Внезапно я различила на одном из них свои украшения и свое платье. Отец твой ушел в другой зал. Я стояла напротив картины одна, и мне было больно, что твой брат со мной так обошелся. Вдруг кто-то положил мне руку на плечо и сказал голосом пропавшего сына: «Мама!» Я обернулась, но никого перед собой не увидела, только где-то в дальнем углу зала хлопнула дверь – я выбежала туда, дверь вела на лестницу, кто-то спускался по ней, держась за железные перила, мне показалось, что человек этот был одет во все черное и за ним развевался кусок ткани, будто бы плащ, я спустилась на первый этаж, тыкалась от одной двери к другой. Наконец я вышла на улицу, это была подворотня, покрытая мягким-мягким снегом. Я взглянула вверх и увидела, как снег сверкает в фонарном свете, а с крыши падает, медленно раскачиваясь из стороны в сторону, черная материя. Я вскрикнула, и у меня начались схватки.
Я никогда не рассказывала отцу об этом случае – да и зачем? – если кто-то и сыграл со мной злую шутку, в этом нет ничего страшного. Воздаяние приходит к тем, кто отрицает свою вину, и огонь пожирает тех, кто говорит, будто он чист.
Когда-нибудь мир-бубенец сгорит дотла, и останутся лишь слова любви, которыми я к тебе обращаюсь. От нашего дома останется пепел, а потом этот пепел перейдет в песок, и песок этот станет дном морским, и люди, окружавшие нас, твоя бабушка с дедушкой, Настасья Александровна, что учит тебя всем предметам, и даже Бим сотрутся из памяти земли, и по ней будут ходить совсем другие люди, но мое чувство будет клокотать и в их сердце, потому что любовь есть жизнь, а любовь матери к своему ребенку есть жизнь вечная. Это не значит, что я буду жить вечно, нет, моя княжна, это значит, что всякий раз, когда всякая другая мать будет обращаться словами любви к своему ребенку, я буду на малую долю времени воскресать, славить бога и ложиться во прах.
Уже после твоего рождения наш дом стал полниться разного рода гадалками и ворожеями. Нет, милая, это были вовсе не бескорыстные феи из твоих раскладных книг. То были несчастные женщины, которые обманывали себя и нас, вернее, твоего старого и доброго отца, потому что он поглупел от отчаяния. Он спал по три-четыре часа и изводил себя дурными мыслями. Бывало, он засыпал и на совещаниях, так что царевичу он больше стал не нужен, и его удалили от двора.
А ворожеи ходили под нашими окнами, жгли свечи и пели псалмы. Пару раз в зазоре дверей я находила свертки бумаги, в которых говорилось, что ты умрешь, если я не сделаю то-то и то-то. Я ошалела от горя, этот фарс вечного ожидания твоего брата больше не мог продолжаться. У иных людей есть нюх на горе, им кажется, что их двигает к родителям, переживающим горе, желание помочь, но, как правило, это желание – оборотная сторона их смакования ужаса. Нет в них веры ни в творца, ни в грядущее исчезновение мира. Нет ничего, кроме противоестественного счастья от созерцания чужих бед.
И тогда мы приняли решение уехать сюда – на море, в родные места твоего отца – подальше от шумихи и людей, желавших воспользоваться нашей бедой, как полотью мяса. Но переезжали мы в пустоту: дом родителей отца сгорел, от него осталось лишь пепелище, которое к тому времени заросло крапивой.