Милая! Ведь ты тогда впервые увидела овец здесь неподалеку. Помнишь, как ты обернулась ко мне на заднем сиденье и вдруг сказала: «Козы, козы!» – с ударением на последнем слоге, потому что коз ты знала, а овец никогда не видала?
«Кассиев пурпур, пастозная кладка краски…» – я перечитывала дневники твоего брата и не могла понять, любил ли он меня. Страшный родительский вопрос. А если он перестал меня любить, то когда это случилось? И здесь меня преследовали то ли поклонники его картин, то ли городские сумасшедшие, сулили мне миллионы за дом, в котором ты провела первые месяцы жизни, но я решила твердо: оставить всё как есть. Если твоему брату суждено вернуться, а я думала, что он захочет взглянуть на свою сестру – на свою красавицу, то ему было бы невыносимо увидеть, как мы сделали перестановки в его комнате без спроса. Я попросила твоих дедушку с бабушкой присмотреть за квартирой, пока мы будем в отъезде.
А потом… счастье захлестнуло меня, злые языки говорили, что я не могла быть счастлива с такой дочерью, они неодобрительно цокали нам вслед, когда я вела тебя из детского сада за руку, убеждали меня, что ты должна учиться отдельно от других детей, а глупые одноклассники им вторили, отбирали у тебя тетрадки и промокашки, закидывали ранец на самый верх кабинок, откуда лишь я могла его достать, да и то с трудом. И тогда я решила взять тебя из школы прочь – и будь что будет. Разве они понимали, что такое счастье? Что я была бы гораздо менее счастливой, если бы ты родилась совсем иной. Как им было это втолковать? И мне не было стыдно за свое счастье, даже перед твоим братом.
Пусть он жив, пусть ведет жизнь вольного художника, пусть успешен в галереях под чужим именем. Может быть, он поселился где-нибудь в Бельгии – или, как ты говоришь, в «Беугии» – в стране бегоний и тюльпанов – и забыл свое прежнее имя, но я верю, что иногда, очень-очень редко, он вспоминает о нас. Нет, мне не стыдно за свое счастье. Что я могла поделать? Я любила его так же, как и тебя, но если тебе моя любовь во благо – и будет во благо, то ему она была в тягость, так иные люди говорят Христу: я не просил тебя умирать за меня, спасибо тебе, брат, вот удружил. И никто не вырывает им язык. И живут они, как прежде, под небом, которое открыл им бог, под небом, которое уже при твоей жизни запылает от самого горизонта, и стрижи, прошивавшие его на закате, падут печеные на землю. И первенцы уйдут от всех людей и скотов без исключения: и будет погибель нагого ада и светопреставление, и черное покрывало спадет с лика пагубы.
А потом твои дедушка и бабушка заболели, им стало трудно присматривать за московским домом, и мы с отцом решились продать его, но покупатели все как-то не находились или находились такие, что готовы были изъять всякую память о нашем сыне, как только захлопнется за нами дверь.
В тот год умер один из старых знакомых твоего отца – помнишь, ты сидела целый месяц с «баушкой» и так ее извела своими рассказами, что она боялась спускаться во время прибоя на первый этаж, ты ей говорила, что в подполе скрывается Бабака, и, когда волнуется море, он выбирается из него – и потому Бим так истошно лает, и даже отец страшится выходить в грозу на кухню, потому что там… Бедной бабушке было этого достаточно. Милая! Ну зачем ты изводила единственную, любимую свою бабушку! Чудо ты мое чудное!
Фамилия знакомого была Ядринцев – как ядро грецкого ореха, вычищенного на листок рябины. И через несколько дней после похорон к нам в старый пустой дом, который ты уже, верно, не помнишь, пришел странный покупатель. На вид ему было лет двадцать пять – тридцать, он был небольшого роста и весь щетинистый, как кабан. Он долго ходил по комнатам, затем зашел в ванную и спросил:
– А со стыка фанины вода не стекает?
– Нет, – отвечала я, – с чего вы взяли?
– Всякое бывает.
Потом он долго ходил по кухне, попробовал даже опереться всем своим тучным телом на подоконник, так что я сказала ему:
– Не надо.
– Боитесь, что я все здесь поломаю?
– Нет, но вы читали описание квартиры перед тем, как пришли сюда, и наши условия?
Он тягостно усмехнулся.
– Как же не знать. Квартира молодого художника. Если вы не хотите ничего менять, зачем вы вообще продаете ее?
– У нас родилась дочка после пропажи сына, и ее лечение требует денег.
Мужчина развязно присвистнул.
– Вот как? И как вы ее назвали?.. Впрочем, это не мое дело. Кафель здесь не битый? Все в целостности? А подводка для кабелей имеется?