– Хочешь, чтобы у тебя появился братик?
А она мотает головой – пространство пусто, ответ предсказуем – и говорит:
– Только если он будет жить не с нами.
Родительский смех, смех бабушек и дедушек, успевших отмереть во время, какие-то смутные безымянные лица, то ли выдуманные ею, то ли до неузнаваемости измененные небрежностью памяти. Но ярче всего светится весеннее окно, за ним порхает лимонница, а ноздри наполняет запах грядущей раззевы-грозы, ты протягиваешь руку и ощущаешь теплоту стекла – того, что не должно быть в этом свете, – и вдруг отдергиваешь ее: тебе показалось то ли, что на шею опустился клоп, то ли, что стекло живое, как и весь мир вокруг, схваченный солнечными нитями наживо.
Когда несколько месяцев спустя брата принесли домой, Алена, склонившись над ним, ощутила разочарование: и всего-то? Это он должен был заместить любовь к ней в сердце отца? Она никогда не была таким картофельным клубнем, пусть ей и говорят обратное. Она сразу явилась в мир красивой, а этот – глазковый уродец! От недоуменного презрения случилась жалость, ей показалось, что одним прикосновением она сможет уничтожить его, и, когда она потянула к нему руку, отец окликнул ее:
– Алена?
Она застыла на месте, осознав, что отец прочитал ее мысли. Голова вжалась в плечи, она подумала, что сейчас отец ударит ее.
– Хочешь погладить малого? – добродушно спросил отец и улыбнулся какой-то разморенной улыбкой.
Алена молча кивнула, и тогда отец положил ей на голову свою огромную лапу и стал тереть жидкие ржаные волосы, стараясь загнать их обратно ей в голову.
Пахло сиренью – это те самые цветы, чьи лепестки опали на белую полотняную скатерть, а банка, в которой они стояли, посередине покрылась мутной полосой от ушедшей воды. Отец вдавливал Алену вниз – в землю, и она готова была принять наказание за дурные намерения, но отец отступил от нее и ушел в спальню сказать матери о том, как сестрица любит брата. И тогда Алена ощутила, насколько скрытной может быть мысль, что мир умрет, но так и не успеет разгадать, о чем она думала: о том ли, чтобы предать земле картофельную голову брата, или о том, чтобы остались лишь она и отец, что ввинчивает ее целиком в землю, как саморез с резьбой, как ствол яблони-дичка.
Она не помнила, как вместе с братом они росли. По рассказам родителей она пыталась восстановить дальнее прошлое, но ничего не выходило. Вспоминалось лишь ощущение пустых комнат, в которых были одеревенелые обои, похожие на кору сосен, облитых крапчатой краской, страх перед комаром-балериной, который однажды залетел к ним в детскую и томливо путался в тюле без свойственного комарам писка, случайный разговор родителей о картине, которая висела в прихожей и приносила, по словам матери, несчастья, только спустя много лет Алена узнала, что это была не картина, а офорт, изображавший одну из афиш Мухи.
Звуки в ее воспоминаниях полые: вот брат касается пластмассовых лошадей, свесившихся над его колыбелью, лошади звенят металлическими шариками в полостях, брат угугукает, а ей режут слух признаки его жизни. Зависти к нему она не испытывает, только недоумение оттого, что теперь мама как будто делит грудь на них двоих. Это ранит ее, и Алена все чаще смотрится в зеркало и повторяет свое имя, и однажды ей кажется, что оттуда выглядывает какая-то другая девочка, и, оступившись, задев ногой кеды отца, она падает в прихожей на спину. Плач заводится и прекращается лишь тогда, когда к ней подбегает бабушка с братом на руках, что смотрит на нее надменно-недоуменно, так что она продолжает выть уже не от боли или страха, а от оскорбительной возвышенности брата, вдумчиво жующего соску над ней.
Потом – спустя много лет – ей будет казаться, что у нее было счастливое детство, но тогда она не столько не думала, сколько не ощущала так. Когда психотерапевты пытались объяснить ее расстройства детскими воспоминаниями, она лишь улыбалась: как забвение вообще что-либо может определять? Быть может, воспоминания – это лишь слой пыли на предметах в давно покинутой и замкнутой гостиной? И только по этой пыли ты определяешь, что нечто еще осталось внутри черепной коробки, а сами шкафы, серванты и столы уже не видишь?
Брат ей всегда представлялся чужеродным: ее не покидало ощущение, что у них разные матери и уж тем более отцы. Это чувство нарочитой враждебности было в ней, когда она говорила брату, ползающему вокруг нее на ярко-розовом, как глотка птенца, мате:
– Я Алена. Ты меня совсем не любишь?
Брат молчал, он обращал внимание больше на игрушки, которые она то и дело забирала у него. Но он не плакал, когда не находил их вокруг себя, он улыбался и однажды, увидев, как она отставляет от него самосвал, с натугой громогласно выкрикнул:
– Я-й-она!
Это было первое слово, произнесенное им вслух.