Воспоминания тасуются, как карты. Отец подскакивает и шипит на нее: «Тсс! Не при ребенке!» И отдает в руки Алене упаковку жвачки целиком. Но Алена понимает, что повесился ее дедушка, он каждый месяц выкидывал что-нибудь такое, потому что ненавидел то, чем занимается бабушка, называл ее «скрягой», «скупердяйкой» и другими плохими словами и все грозился повеситься: на чердаке, на батарее, даже на карнизе, – но бабушка вразумляла его и говорила, что с карниза он сорвется и попортит шафранно-душные, на ощупь войлочные шторы. В этот раз, видимо, он повесился по-настоящему. Отец торопится, целует Алену в лоб и стучится к маме в ванную.
Алена стоит против растерянной бабушки, та сыплет бессмысленными вопросами: «Как брат? Тебе нравится детский сад? Любишь ли ты дедушку?» На последний Алена отвечает утвердительно, хотя в душе чувствует, что любит его недостаточно, то ли оттого что дедушка ей неродной, то ли оттого что она черствая девочка, как корка из сказки, и ее погрызут мыши, прежде чем она повстречает царевича, и царевич будет говорить ей, что отдаст жизнь ради нее, и они станут вместе выстраивать раек и играть перед честным народом, пусть она лишь верит в его любовь, потому что вера в любовь лучше просто веры, а надежда на веру в любовь лучше всего.
Впервые родители оставляют детей вдвоем. На маме нет лица, она топит брата в вафельном полотенце и не обращает внимания на его крики. Когда родители уходят, а брата усаживают посреди поездов и машин и просят Алену присмотреть за ним, Алена ответственно кивает, хотя чувствует, что ответственности ей недостает так же, как и любви. Она поражается взрослости своего положения и своих мыслей. И когда они остаются наедине, она рассказывает брату о том, что дедушка хотел повеситься, но Федор больше увлечен своими машинами, в его мире они сталкиваются и переворачиваются. А потом утомившаяся Алена просит его показать ноги и то, что у него между туловищем и ногами. Брат смотрит на нее немигающими глазами и, будто поняв, чего хочет от него сестра, начинает громко и восхитительно реветь.
Все началось с пристального взгляда в запотевшее зеркало. Она стояла в ванной, вытирала спину махровым полотенцем, а потом, бросив взгляд на покрытый испариной круг, подумала: что, если это не она вовсе, что, если стоит ей прикоснуться к тому, что содержит ее отражение, и немного потереть его, как из зеркала покажется гнилозубая старуха и прожамкает что-нибудь нечленораздельное, и, как бы она ни силилась, она не сможет соотнести эту старуху с самой собой – ей кажется, что она еще девушка, но время спит у нее в морщинах в уголках глаз, в бороздах над переносицей, время заставило стыдиться ее ног, так что в прошлом месяце она избавилась от юбок выше колен: что могла, раздала по церквям, что-то вовсе унесла вместе с Савой на помойку, а что – отдала подругам.
Рука касается влажного зеркала: все хорошо, то есть терпимо, это по-прежнему Алена, но без подводки глаза невыразительные, брови так и норовят спрятаться во лбу. Но ничего. Вдруг она застывает – наверху в правом углу зеркала она видит покрытое испариной треугольное сердце, а в нем две буквы, соединенные плюсом: «С» да «Е». Вот, значит, как. Гнев тяжело сгущается в ней, так что она не чувствует под ногами кафель. Мысли мечутся, как вспугнутые зайцы, она не может себе даже представить, что Сава ей предпочел кого-то, ей! Она стирает ладонью сердце на зеркале, и даже тогда видит его еле заметные очертания, и понимает, что его уже пытались стереть. Жизнь укорачивается. Никто не имеет права изменять ей. Никто. Вдруг ни с того ни с сего она вспоминает, как пару дней назад на вечеринке, куда повел ее Сава, какой-то врач рассказывал о женщине, отравившей семерых мужей: они сидели в застекленном шаре на крыше с видом на храм Христа Спасителя, Сава добродушничал, как всегда, Алена презрительно молчала, а врач рассказывал об этой женщине, как будто что-то знал наперед, рассказывал с потаенным придыханием, почти восхищением то ли ее мужеством, то ли мастерством: «И вот только представьте, как она делала вид, что держит поваренную книгу, пока стояла за плитой, а сама читала справочник ядов, а потом, захлопнув его, целовала в темя многочисленных своих отпрысков…» Нет, яд – это пошло, яд – это как нарушение согласования времен.
Спустя пару дней в рабочее время она сообщила Саве, что улетает на выходных в командировку. Сава в ответ набрал что-то готово-печальное, предсказуемое своим выражением.
По обыкновению он отвозил ее в аэропорт. В этот день случился апрельский ливень, асфальт влажно и переливчато блестел, а машины сквозь запотевшее стекло представлялись чудовищами из глубины. Увидев, что Алена мрачна и не хочет убрать испарину со стекла, Сава сказал:
– Надо поменять фильтры.
Алена пожала плечами. Он может говорить что угодно. Это уже ничего не изменит.
– Это правда, что они тебе отдадут целый департамент? Это правда? – не отставал Сава. – Театрам нужны такие люди, как ты. Театрам нужен воздух свободы.