Сава недоуменно на нее посмотрел и принялся жадно пить свой раф. Маленький мужчина, который дул ей в пупок когда-то, игрался со своей плотью, так что ее разбирал смех, и перебирал ласковые ее прозвания, как животных в вольерах, – от куницы до енота. С ним было любопытно, но, пожалуй, в нем не было главного, что она снова научилась ценить в мужчинах, – твердой предсказуемости. Она забавлялась с ним, как с игуаной, и сама мысль о том, что только она трогает эту игуану, была приятной, но не более того. Он стеснялся своего незначительного тела, был половинчатым мужчиной, не мог рыгнуть во всю глотку и сказать окружающим: «Я мужчина, этот мир принадлежит мне!» Пожалуй, он был чересчур женоподобным, и от женоподобия с такой же вероятностью, как от похоти, происходила его любовь к секреции-искусству.
– Какие вы еще театры собрались закрывать? – с вызовом спросил Сава.
– Не знаю, завтра я полечу в Омск на совещание, там и решу.
Сава изменился в лице: он слишком к сердцу принимал все, что говорила Алена. А если она хотела его позлить? Жизненное неустройство целиком лишило его чувства юмора.
– Знаешь, чего я хочу?
Алена едва помотала головой. За окном набухали вечерние пробки, прохожие поднимали руки и распахивали черные зонты, будто что-то доказывая богу там, в вышине, зная, что там никого нет, но все равно выстреливая чернотой в обрюзглое кобальтовое небо.
– Я хочу, чтобы все у вас взяло и развалилось и чтобы в России наконец произошла последняя революция, понимаешь меня?
Официант, обслуживающий их, стоял перед кассовым аппаратом, нежно нажимал в экран, а потом рылся в отъехавшем коробе с деньгами, словно мальчик во внутренностях упавшего на асфальт голубя. Нежность – вот чем она полюбила Саву тогда, и она всегда чувствовала, что нежность к этому маленькому мужчине была такой непереносимой, что превосходила всякую любовь. А теперь, поднимаясь со стула, конечно, не оставляя деньги за выпитый кофе, вытягивая трагическую шею, он говорит ей с надрывом:
– Как я ненавижу вас всех. И тебя, наверное, больше всего.
Она помнила, с каким неловким вниманием всматривалась в промежности своему брату, когда его купали. Со временем ее заставили стыдиться этого пристального взгляда. Ей не верилось, что и у отца нечто подобное было посреди ног: ради чего? Вот ее брат лежит в розовом тазу, когда-то бывшем ее судном, ее островом потерянной принцессы, ее кораблем алого единорога, и мама, намылив ему голову, хватает пеной его малую плоть, и Алена невольно тянется к себе – ровно в то самое место, чтобы понять, отчего бог-аист разделил их таким образом, чем она обидела своих родителей или бога-аиста, раз ее чего-то лишили? А если бы ее брат родился с крыльями? Это значит, что он лучше ее, желаннее?
Мама закрывает дверь и ласково шикает на нее. Алена сокрушена, Алена не находит себе места. Когда-нибудь она выйдет замуж за короля, и он изрубит брата в капусту, а пока брат истошно кричит из-за затворенной двери: шампунь попал ему в глаза. Отец последние месяцы осунулся, он больше не зовет ее «Аленок», все чаще вечерами пропадает вне дома, движения его стали резче, страдательней, как будто его беспокоит то, о чем нельзя говорить детям.
Алена чувствует неладное, ластится к отцу, но отец не видит ее любви, он блеклая тень воспоминания Алены о нем самом. И вот сегодня она застает его за пересчитыванием чуждо-таежных долларов, вынутых из жестяной коробки, на крышке которой изображена ее будущая свадьба: она, розоволосая, восседает на пони, покрытом попоной, а ее ведет, улыбаясь огромными белыми зубами, наследник престола – он чуть старше ее, потому что мама говорила как-то отцу, что залог длительных отношений – разница в возрасте, да и ей нравятся мальчики постарше – те, которым предстоит в этом году пойти в школу. Отец поднимает голову и говорит: «Хочешь жвачку? Только маме не говори». И достает из кармана потертых джинсов измусоленную упаковку, из которой выдавливает в ладони Алены сладко-белую подушечку: вкус соединения прошлого и будущего. Доллары сменяются пурпурными банкнотами с головой Ленина. Алена спрашивает отца: «Папа, кто это?» «Дедушка…» – отвечает отец, но не доканчивает предложения, потому что слышит, как входная дверь распахивается: Алена знает, что это бабушка – больше некому. От нее пахнет волей и потом, и у нее мокрые поцелуи, а еще у нее дома стоят огромные банки, соединенные трубами, и она что-то из них гонит, и то, что она гонит, под запретом, но, говорят, ее душа столь милосердна, что она не может видеть мучения людей – ее душа шире тела, ее душа под стать стране, в которой родилась Алена.
Бабушка воет с порога:
– Повесился! Он повесился!