Перед полетом у нее было дурное чувство: во-первых, ей было тридцать восемь, во-вторых, накануне она повстречала уволенного ею директора театра, а заодно и бывшего любовника. Это было в одном из заведений, выходивших на оживленную улицу, по которой сновали самокаты и прохожие в пальто, здесь подавали на ромбических тарелках блюда, соответствовавшие ее вкусу: главное, они были небольшими, а уж потом изысканно-приторными, словно головка сыра с плесенью, предложенная на завтрак. Сава, заметив ее, пристально посмотрел ей в спину, она обернулась, встретилась с ним взглядом и указала на место напротив себя.
– Дело сделано, и теперь ты спокойно можешь отпраздновать свою маленькую месть в хорошем месте?
– Не театральничай, – скоро сказала Алена и вытерла губы салфеткой.
– Прости, но вот театральничать у меня сейчас возможности точно нет.
Он с такой ненавистью смотрел на нее, так что невольно ее охватило желание, и она вспомнила, что несколько лет назад – уже в другом заведении – они и познакомились: он сидел напротив нее в женском платье, потому что отыгрывал современную Офелию, а она, раздавленная отношениями с полуженатым мужчиной, оставшимся с двумя детьми, смотрела с надеждой на него и боялась нарастающего чувства. Зато теперь он выглядит типически: мысок выстриженных на лбу волос, крупные залысины, что слегка покрывает вязаная шапка, сидевшая на голове неловко – не по-режиссерски, а по-монтерски, футболка с попыткой английского глубокомыслия и вытатуированные запястья, будто испачканные углем.
– Ты должен быть мне благодарен, – сказала равнодушно Алена и стала искать официантов глазами.
– Благодарен? За то, что ты разрушила мне жизнь? За то, что я теперь не могу заниматься своим любимым делом?
– Сава, – сказала она, глядя ему прямиком в глаза, – ты опять драматизируешь. Жаль, что ты занимаешься этим в жизни, а не на сцене. Если бы вы ставили больше драм, а не низкосортных комедий, чтобы покусать власть за пятки, может быть, дела ваши шли бы лучше.
Наконец подошел официант, Алена, даже не посмотрев в сторону Савы, наскоро заказала им по рафу. Когда официант – тоже с татуированными руками – отошел от них, Алена подумала, что скоро все повально будут себе делать татуировки: на память, на помолвку, на расставание, на то, чтобы отличаться от других, хотя с этим загвоздка, – но эту легкую мысль сбило недовольное брюзжание маленького мужчины рядом.
– То есть я должен подстраиваться? Искусство – ничто, а госзаказ – всё? Так искусство противоположно государству, самое последнее, о чем я думал, когда выбирал спектакли, – это кому-нибудь угодить. И вот теперь я на улице.
– Да, это так, – спокойно сказала Алена и принялась за принесенный кофе с кубиками маршмеллоу. По крайней мере, присутствие официанта успокаивало его, иначе бы опять начался их извечный спор о том, что такое искусство и как жить сейчас правильно. Саве хорошо, у Савы есть воображаемое искусство, хотя Алена подозревала, что он использовал это свое искусство как фиговый листок, для прикрытия похоти, то есть его искусство было таким же выделением, как пот во время соития или что-нибудь такое, а он, бедолага, этого не осознавал, он жил, убежденный в святости своего пота, а Алена жила по-другому, чувства святости своих выделений у нее не было. И этим она отличается в худшую от него сторону?
«Сейчас начнется песня про свободу», – подумала Алена, и Сава тут же заговорил:
– Если вырвать независимость, то что останется от театра? Если запрещать говорить то, что хочешь сказать, неужели все разрешенное к говорению сразу окажется ангельскими песнопениями?
Зал гудел тенорами, басами и фистулой, хотя обыкновенно здесь бывало и многолюднее. Связки огней на выставленных у тротуара красно-белых блоках лежали, что ожерелье на ключицах, пара людей в оранжевых касках что-то говорили между собой и попеременно сплевывали. Иногда, правда, очень редко, ей хотелось понять жизнь людей, которые сейчас стояли перед лесами на противоположной стороне улицы, а полотно с вырисованным на нем классицистическим зданием полно надувал ветер, людей, которые бы думали о своих рейсмусах и рулетках и говорили бы только о них, а не о химерической свободе. Свободе от? Свободе за?
– Свобода существует только как отрицание, – вдруг сказала она.