Алена рассмеялась: после часовой мрачности эта задорность показалась Саве неестественной.
– Им нужна я или все-таки свобода?
Сава насторожился. Пробка медленно раздавалась и гудела впереди.
– Мне нужна ты. Театрам нужна свобода.
– Будет, скорее всего, наоборот.
– То есть? – отозвался Сава. И, видя, что в его полосу встраивается паркетник, а на его дверях малиновыми огнями скачут отражения поворотников, стал истошно сигналить ему.
В аэропорту они распрощались любовно. Сава с двумя картонными стаканами кофе в руках проводил ее почти до ленты досмотра. Алена, усмехнувшись, сказала, чтобы он вел себя хорошо, Сава отсалютовал и ответил, что будет репетировать до умопомрачения. Дождавшись, пока Сава сгинет в толпе, тянущейся к стойкам, Алена развернулась и пошла в противоположную от него сторону, к полупустому кафетерию. Он даже не спросил, куда она летит! «Как, где начался их разрыв?» – думала она предыдущие дни, но ответа не находила: нечто подобное она уже переживала далеко в юности, а до недавнего была уверена в том, что это Сава любит ее, а она лишь дозволяет себя любить; эта мужская гнилостная природа, это ничтожное желание покрыть какую-нибудь самку, и пусть она страшнее ядерной войны, пусть твой мизинец прекрасней, чем та, взятая целиком, – так нет же, в мужчине проснется привкус желания непременно. Чувственность горы сворачивает. Воспоминаниями она устремлялась к началу их отношений. Огромные сердечные букеты гвоздик – розы она на дух не переносила! – завтраки в постель, совместные посещения театров, когда они сидели в режиссерской ложе и смотрели, как актеры в особенно драматические мгновения плюются в зал, а когда они срывались с мест и уходили, в воздухе еще некоторое время оставались клубы пыли. И вот что теперь?
Алена продышалась, написала сообщение Саве, послала вслед благодарностям мишку, обнимающего плюшевое сердце, а спустя двадцать минут вызвала такси. Когда такси повернуло в их переулок, она попросила остановить водителя у арки напротив окон их съемной квартиры. Дождь стал тягучим, занудным, на лужах набухали скорые пузыри – и лопались в одночасье, где-то рвало с трубы, и поток воды бился о что-то жесткое, так что Алена с удивлением подумала, что дождь может стучать не только по отливам, но и по всему металлическому – эта мысль, почти детская, поразила ее невероятно. Так различалось звучание этого дождя от того, к которому она привыкла. Она скрылась в проходе и, застыв, воровато смотрела на окна дома, тронутые темнотой. Вдруг окна зажглись – в гостиной показалась голова Савы, и створка открылась на проветривание. Сава разевал свой рыбий рот, видимо, с кем-то разговаривал. Мимо, шурша по лужам, прошла постовая машина с погашенными проблесковыми огнями. В окне мелькнула чужая голова. Алена набрала Саве сообщение якобы об отложенном вылете и спросила Саву, где он. Тот, быстро отозвавшись, ответил, что он на репетиции. Еще одна ложь. Алена тягостно вздохнула и, подняв полы плаща, перешла на их – хотя почему на их? – на свою сторону улицы, набрала замысловатый дверной код, потому что при открытии ключами домофон внутри квартиры отрывисто пикал.
Алена поднялась на третий этаж и замерла у входной двери, из-за нее доносилась приглушенная музыка: что-то вроде колокольчиков, соединенных с драмом. Потом подождала десять минут и написала, что улетает. Сава ничего не отвечал – одну, две, три, четыре минуты… Алена дернулась с места и открыла ключами, которые она держала наготове, оба замка, открывая второй, она либо ошиблась в оборотах, либо Сава намеренно закрыл его на три оборота. Дверь распахнулась. Свет горел повсюду: над барной стойкой, над подоконником и по всем сторонам гостиной, – Сава стоял в одних плавках, широко раскинув руки, а за его спиной на расправленном кухонном диване лежал какой-то мужчина.
– Алена? Что ты здесь делаешь?
– Что все это значит? Где она? Где она?
Сава выглядел испуганным, он подался на нее и попытался вытолкнуть ее в спальню. Волосы на его груди топорщились.
– Алена! Мы просто репетируем! – сказал он упавшим голосом, и тогда Алена все поняла.
Облака были похожи вовсе не на ящериц, как говорил ее брат, а на огромных распластавшихся по небу черепах. Их белизна была какая-то неверная, будто касаешься языком сахарной ваты, а она на месте укуса желтеет, и ты не знаешь – то ли действительно вата белая, то ли она заколдована.
То лето они проводили на даче у бабушки, у которой повесился муж, – где-то под Вязьмой. Отец привез их с братом на электричке и передал Софии Владимировне так, как передают военнопленных, а потом еще долго смотрел им вслед и изредка опускал глаза на часы. Алена только что миновала второй класс и потому считала себя в сравнении с братом невероятно взрослой. За последние годы презрение к нему улеглось, она вдруг поняла, что он всегда останется почти на три года младше ее и, значит, она всегда будет умнее и взрослее его, – эта арифметика была ей по вкусу.