Первые дни они исследовали смородинник, залезали на высокую вишню у самого дома, эта вишня давала мелкую вяжущую ягоду и потому была в небрежении у бабушки, потом они топили мотыльков в бочке воды: те почти сразу переставали бороться за жизнь, едва трепыхали крыльями, обмирали, откидывали головы на гладь воды и кончались. На пальцах от них оставались бархатные серые следы. Потом, когда бабушка набирала воду из проржавевшей бочки и давала им ее отпить из ковша, Алене казалось, что вода эта пахнет смертью.
Внутри дома было затхло и неустроенно, на подоконнике – остовы мертвых ос и прошлогодних мух, ссохшиеся, будто столетние старухи, – такие они были жалкие и умилительные, подбоченясь, лежали на своих коротких лапках. Федор залез в накрытый клеенкой комод и искал там мед, пока бабушка его не видела, – прикосновение к комоду даже в мыслях Алене было неприятно, так и представлялось, что сухое и гладкое место клеенкой не обзовут, и когда внутри него Федор вскрикнул: «Нашел!» – Алена не поверила ему.
Он вытащил с полки литровую банку с медом, судя по цвету, в ней заключен был воск или топленый жир, к горлу Алены сразу подступили рвотные позывы. Вдвоем они долго пытались отделить засохшую пластмассовую крышку от горловины, но ничего не выходило. Тогда Алена взяла банку, поставила ее под рукомойник и сказала брату мыть над ней руки, пока есть теплая вода.
В гостиной пахло прошлым, по стенам были развешаны портреты умерших и неизвестных взрослых людей, имели ли они отношение к их семье или семье повесившегося дедушки, Алена не знала, она слабо чувствовала в себе обязательность родства. Особенно ей нравился молодой человек в бескозырке, его образ был слегка отретуширован, глаза его были близко посажены, а нос – как у коршуна, эта значительная неправильность привлекала Алену, она остро переживала красоту кривых линий и разбега родинок по плоти.
Когда крышка все-таки подалась, Алена не решилась пробовать мед. Глядя на замершие с заводом часы, устроенные двускатной избой, на пороге которой застыла навеки безразмерная птица, она спросила брата, что он знает о кукушках. Брат, оказывается, не знал, что они умеют точно предсказывать сроки жизни и воскресения.
Они вместе подошли к Софье Владимировне и отпросились у нее пойти в колок – так называлась роща с небольшим озером посреди. Та, занятая опалыванием клубники, тыльной стороной ладони вытерла пот со лба, стесненного белой косынкой, и сказала: «Идите, только в воду не лезьте!» Алена взяла брата за руку и повела к озеру. Когда они скрылись за завалинкой соседней избы с повалившимся плетнем, брат вырвался от нее и, будто преследуемый оводами, сорвался в сторону озерных домов, Алена побежала ему вслед. Брат жутко пылил своими маленькими ногами, пока бежал по дороге и кричал:
– Пионерка! Пионерка!
– Сам ты пионер! – кричала вослед брату Алена и добавляла чуть тише: – Папа сказал, что не любит пионеров! И меня не будет в них записывать!
Последние слова звучали беспомощно. Они потерялись в дробном тропоте впереди бегущего мальчика. Алена нагнала брата у сосновой рощи. Облачные черепахи плыли над головой скоро, повертывали к ней свои длинные шеи, смотрели на их землю. В лесу стало сразу тихо и таинственно: миновала белянка над головой брата, впереди между стволов виднелась щербина, вода выходила на тропу, и тогда через болотца были переброшены деревянные отсыревшие настилы. Кое-где доски были выбиты, нога ступала осторожно, потому что Алена боялась промочить новые немецкие туфли с розовыми застежками. Брат сошел с настила и стал набирать сразу в рот костянику. По его щеке прошел красный измаранный след. Алена не любила костянику, не любила соприкосновения языка и шершавой ее кости и кисловатой, чересчур водянистой мякоти. Когда они вышли на причал, открылось правильного круга озеро – отец говорил, что его вырыли экскаваторами, но Алена не верила отцу, потому что тот часто над ней подшучивал, – и вообще, как можно вырыть что-то такое и не потопить экскаватор?
– Куда ты? – спросила вдруг Алена, увидев, как брат скидывает с себя шорты и майку.
– Купаться!
– Но бабушка не разрешила…