– Мы никому не скажем! – отозвался брат и плюхнулся с разбегу в воду. На розовых туфлях Алены показались брызги. Брат изредка покрикивал от холода и зазывал ее в озеро, но Алена не хотела лезть в воду вместе с ним, она села на чурку, стоявшую с края помоста, и стала водить пальцами по носам туфель. Мимо нее пролетела огромная стрекоза, и на долю мгновения ей показалось, что она села ей на спину. Алена повела плечами, вскочила, попала ногой в зазор между досками и, качнувшись, полетела вниз под причал. Она услышала где-то в отдалении смех брата, ее обожгло холодной водой, она вскрикнула несколько раз – а потом беспомощно замолкла. Вдруг ей открылась вся ее короткая жизнь и представилось, что родители будут долго искать ее на дне озера, и спустя неделю все-таки найдут, и положат в больницу, а там ее позеленевше-синюю будут отхаживать несколько недель, натирать ее тело мазями, чтобы вернуть ему человеческий облик, а не рыбий, и что за это время она почему-то потеряет неделю в возрасте. Она взглянула вверх на огромное водянистое белое солнце и увидела подплывающего к нему черного дракона, этот дракон отъел от солнца огромные длинные куски, будто щупом вытянул, а потом, увлеченная сверхъестественной силой на поверхность воды, она вдруг полной грудью вдохнула и закашлялась и только тогда услышала над ухом испуганный голос брата:
– Алена! Ты жива? Алена?
– Я скоро сорок лет буду Аленой, – натужно улыбнувшись, сказала она.
– А на вид не скажешь! – отозвался маленький мужчина.
Она оглядела его еще раз: невысокий, одетый в женское платье, вымалеванный неимоверно, с подведенными глазами, так что невольно про себя думалось, что – черт подери – какие красивые бывают лица у мужчин, и они ведь ничего не делают ради них, ради того, чтобы выгадать у бога молодости лишний год, – они стареют, если красивы, как-то бодро, а те из них, что стареют по-другому, как будто не беспокоятся на этот счет. Адамова несправедливость. Мужчина снял туфли, положил их на стол, гордо поднял голову, закинул картинно мишуру через плечо и спросил, не против ли она, если он закурит. Алена слабо кивнула. Шел четвертый час утра. Завтра ей предстояло выступать на совещании, которое еще несколько месяцев назад ей казалось венцом того, к чему она шла: важные откормленные лица, которые будут кивать и смотреть на ее ноги, что станут двигаться по сцене туда-сюда, а потом на числа, горящие за нею на стене, – на числа они будут смотреть куда более страстно; а потом эти лица, обзаведшись руками, будут жать руку ей, и, наконец, выпростав ноги, уродцы потянутся вон из зала, удовлетворенные, лоснящиеся и важные. Алена усмехнулась.
– Что, я вас смешу?
– Неужели вы думаете, что мир крутится вокруг вас?
– Может так случиться, что мир вообще не крутится.
– И что же делать?
– С миром?..
– Мир меня вообще не заботит сейчас. Мы все слишком много думаем о мире, – нараспев сказала Алена и подняла пустой бокал, рассматривая его в свете приглушенного ночника.
Мужчина встрепенулся, снял с лысой головы парик и положил его рядом с туфлями. Небо серело над ними чалой, дымчатой голубизной. Кое-где в ней горели желтые наканифоленные звезды, такими одинокими они казались ей в предрассветный час.
– А вообще все это странно…
– Что именно? – фыркнула Алена, не выпуская из рук бокал, у нее затекла спина, глазам стало тяжело от наплывов линз.
– Что мы сидим вот так вдвоем, не знаем имена друг друга, ночью на балконе, а во дворе тьма-тьмущая, во дворе никого нет, и только над крышами сиротливо горят звезды. Я же понял ваше настроение, понял?
Алена беспомощно кивнула.
– Хотите, я кое о чем догадаюсь?
Алена поставила бокал перед собой, стенки его покорно заволновались.
– Вам хочется счастья – безразмерного счастья, а мужчина, который был сегодня рядом с вами на представлении, вам его не дает. Вы, может быть, заставляете себя его любить. Я тоже так часто делал. Может быть, у вас общие дети, может быть, еще что-то. Но счастья у вас не будет, счастье вообще не бывает там, где есть принуждение. Счастье – это родина свободы. Понимаете?
Алена безразлично кивнула, язык будто к гортани прирос, коснуться бы звезд рукой, пересчитать их – и как она стала такой, что позволила Мише уйти? – старый добрый Миша: семьянин, отец двух детей, правильный до тошноты, неправильный лишь тем, что касается Алены. Правильность мужчин есть что-то неправильное по природе своей. Он раза в два крупнее этой дамы, которая притворяется мужчиной и продолжает говорить о счастье что-то такое невразумительное, что становится понятно, что счастья тем более не будет с этой женщиной. Женщиной. Сама мысль о том, что можно дотянуться до нее губами, неприятна. Как будто оживающий двойник из зеркала бьет тебя по затылку, пока ты завязываешь шнурки на кедах. Потаенное место, говорил Миша, полный отпад, никто о нем не знает – и что теперь? – она встречает рассвет не с ним, а с неизвестным, что говорит и говорит:
– …И потом я знаю, что нужно таким женщинам, как вы. Я же актер. Своего рода перевоплотитель. Хотите, я стану таким, хотите – другим?