И Алена понимает, что этот Протеев человек скакал перед ними сегодня вечером и танцевал канкан, полсотни лиц возбужденно смотрели, как он закидывает свои по-женски крепкие и красивые ноги вверх и разыгрывает что-то вроде фарса по «Гамлету»: он был Офелией или королевой, а за ним играл оркестр – так, оркестришко, пара труб да тромбонов, жалкая еврейская скрипка, и он прыгал на стол, произносил длинные монологи, а Миша хмурился, Мише писала бывшая жена, вместо того чтобы смотреть на воскресшую Офелию, которой и был этот маленький человек, что вылил на себя чан воды, он быстро и страстно касался телефона, как не касался ее тела, и был таким заботливым бывшим мужем, что у нее просто челюсти сводило, и казалось, что любовь к бывшим женам никуда не уходит, что венчание – это действительно навечно; и ее Миша, сделавшись полным скелетом, когда отгремят мировые войны, а рты последних людей будут забиты землей, а не именем Христа, и не останется никого, кто бы помнил хоть слово по-русски или даже на иврите, соберется из костей своих в огненном смерче и к нему будет приставлена не Алена, а вот этот маленький мужчина в образе Офелии, которому на лоб спадает то ли саван, то ли тюль, и, отрыгиваясь в волосатый кулак, он зовет Гамлета, а Гамлет – невообразимый детина, который не понимает, то ли кто произвел над ним пьяную шутку, то ли действительно перед ним явился призрак отца, но он, так как он неправильный Гамлет, не расслышал, кто убил его, потому что призрак говорил призрачно, думая, что его расслышит собственный сын, но сын и отец – оба они были туги на ухо.
– Вам зябко? – вдруг спросил мужчина и, не дожидаясь ответа, принялся снимать с плеч пайеточный, отливающий розовой чешуей пиджак.
– Не надо.
– Так что, вы хотите быть счастливы?
– С вами, что ли? – как будто приходя в себя, спросила Алена.
Мужчина коснулся ее руки, теперь он был не мужчиной, а гадалкой, обвязал мишурой лоб и хмуро смотрел на ее ладонь. Алене вдруг стало любопытно.
– И что вы там видите?
– Я? Да то, что вы сомневаетесь. Хуже, чем с ним, точно не будет. Счастье – под вопросом. А вот интересную жизнь я вам точно обещаю.
– Мне не нужна интересная жизнь.
– Так что же вам нужно?
«Хороший вопрос», – подумала Алена и тут же про себя ответила, что ей нужна огромная власть над всеми ними: над паяцами, как этот, и над праведниками, как бросивший ее на паяца, – власть, которая превосходит даже мысль о ней, которая не снилась и завтрашним уродцам из департамента, власть, которая готова пожрать ее с темени до пяток, и она воспримет это пожирание как должное, и не будет никаких сомнений, никаких воспоминаний, только стремление к тому, чтобы покорять – не сердца, сердца – для клоунов и паяцев, а чужие мужские воли, и иногда подчиняться, но не мужчинам, а непредвиденным обстоятельствам, потому что такой уж она уродилась, и во что бы то ни стало она добьется своего, на какую бы ей подлость ни пришлось пойти, и даже если ей вывезут сейчас нашпигованного баклажанами Михаила – и черт с ним, она съест его целиком при условии, что ей дадут собственный департамент, ей дадут не бюджеты – нет! – возможность полной свободы внутри этой власти.
– Но, кажется, и хозяин проснулся! – сказал вдруг маленький мужчина и указал в окно, в котором за разгорающимся рассветом показалось заспанное лицо держателя потайного бара, он долго вглядывался в них, а потом, будто разглядев, улыбнулся своей всегдашней развязной и толстогубой улыбкой.
Никто не улыбался в день похорон бабушки. Пока их везли в Троицк – в деревянный дом, откуда бабушку должны были забрать на кладбище, Алена внимательно смотрела в спинку кресла перед собой и боялась улыбнуться. Что, если мертвые в первые дни после смерти способны встать из тела и пойти по знакомым людям, чтобы смотреть им души? Что обнаружит бабушка в ее душе? Что она обманула ее в предпоследнем разговоре, когда в больничном коридоре сказала, что ей не хватает ее и что она не хочет заразить ее простудой – вот, бабушка, разлет герпеса на губах – и потому не хочет целовать на прощание? Бабушка укоризненно посмотрела ей вслед, а осунувшееся лицо ее говорило о том, что она больше не жилец. «Гиппократова маска», – произнес отец на лестничной клетке, когда они миновали отделение реаниматологии и, небрежно скинув с плеч халаты, подходили к раздевалке, где на пуфике сидел брат, прислонившись спиной к стене. Его глаза были красны и затуманены. Десятью минутами прежде он разревелся при бабушке, и та попросила маму отвести его вниз.