Последние дни Алена боялась чувствовать, боялась осознать вдруг, что ее скорбь не соответствует такому значительному событию, как смерть бабушки, – это значит, она ее не любила? Или она дрянной человек? Автобус на ухабах подкидывало. Впереди сидели родители и переговаривались о чем-то своем. Брат был молчалив, он пальцем водил по холодному стеклу и, казалось, глубже всех переживал их общую утрату. Алена прислушалась к разговору родителей и поняла, что они говорят о делах, о каких-то отложенных заказах, о товарах, застрявших на таможне: такое ощущение, что маму, яростно ревевшую накануне, теперь почти не беспокоили похороны, то ли потому, что она отплакала свою потерю, то ли потому, что была младшей дочерью.
Скоро их разговор утих. В автобусе было много незнакомых лиц, казалось, что Алена рассматривает фотоальбом чужого человека и отжившие незнакомые лица ничем внутри нее не отдаются. От горячего утреннего чая жгло верхнее нёбо, она усиленно водила языком по нему и потом вдруг отвлеклась на покосившиеся избы за окном, на щербатые заборы и на пылистые пятна на стекле автобуса. Внутри себя она произносила слово «смерть» на всякий лад, но чем глубже она в него погружалась, тем диковиннее была сама смерть. Когда-нибудь они встретятся с бабушкой в том, что называется смертью, но Алена ее не узнает, потому что бабушка будет одних лет с ней, и белобрысая девочка положит руку на ее плечо и скажет: «Я твоя бабушка!» «Но как такое возможно!» – вскрикнет Алена. «Ты была хорошей девочкой? Тебе не жаль было умирать?» Алена замотает головой и подумает, что бабушке было умирать наверняка жаль.
Автобус сдавленно пыхнул и остановился на обочине. Какая-то женщина с глубокими провалами глаз, с головой, покрытой платком, тихо сказала, чтобы все выходили и шли к калитке, обитой жестью. Алена знала, куда идти, хотя бывала здесь не часто. Худосочный мартовский воздух быстро водворился в горле и ноздрях, пахло раздольем, жжеными банными брусками, свежестью прелого навоза и неуловимой кислицей редкого человеческого жилья. Брат спросил ее:
– Тебе грустно?
Алена странно взглянула на него.
– Просто мне кажется, что грусть – это не то чувство, которое все должны испытывать.
Алена снова вскинула на него глаза: для своих десяти лет брат был отталкивающе глубокомыслен.
У калитки толпился народ, городские жители мешались с деревенскими, какой-то мужик, выйдя из дома, обыкновенной избы с резными белыми наличниками, плюнул на землю и сел на чурку возле дощатого палисада, он долго шарил по карманам полушубка, снова плюнул, а потом поднес к губам сигарету и зажег ее быстро потухшей спичкой. Алена больше не видела его до самого кладбища.
Когда они вошли в дом, неприятный запах щекотнул ей обожженное нёбо: так теперь пахла ее бабушка. Алена искала встречи с глазами матери, чтобы понять, не одной ли ей чудится этот сладковато-смертный дух, но мама – против прежнего – была строга и избегала смотреть дочери в глаза. Когда мама подошла к гробу, стоявшему в дальней комнате на табуретках, из ее глаз полились крупные слезы – прямиком на труп, родивший ее.
В углу старуха читала что-то по-славянски, когда она увидела приходящих к телу, она остановила чтение и добродушно сказала:
– Проститесь с матерью-бабушкой, такой больше никогда ни у кого не будет! Ой-ой-ой-ой, житуха беспросветная!
А потом, вмиг изменившись в лице, она уткнулась в цветастую книжицу и снова запричитала.
Над Аленой шептались: «Это городские ее? Приехали? Ши-ши-ши! Ангелы!» Вдруг кто-то тронул ее за руку и подвел к мертвому телу, она огляделась по сторонам: мать безмолвно плакала у серванта, заставленного хрусталем, а отец с кем-то тихо переговаривался у стены, завешанной ковром с китайским желтым тигром: он скалился до смеха нелепо, будто дурачился, – и Алена вспомнила, что бабушка живым цветам предпочитала пластмассовые, живым кошкам и собакам – животных из папье-маше и гипса. Алена заглянула в гроб. Лоб бабушки был затянут венцом с вязью, он будто обручем давил голову. Под глазницами выступили трупные пятна, рот был повязан бинтом, стянутым большим уродливым узлом. На мгновение Алене почудилось, что перед ней лежал совсем чужой человек – и от этого человека потому веяло холодом, что Алена не узнавала его и ничего к нему не испытывала. Потом шальная мысль молнией прошила сознание: что, если ее убили там, в больнице, и никто ничего не говорит ей?
Над ней кто-то произнес:
– Ну, поплачь ты, деточка, видишь, как твой брат заходится?
И от мысли, что она оскорбляет бабушку тем, что не может плакать, что она неблагодарная внучка, на ее глазах выступили огромные слезы, которые никак не хотели течь по щекам, она поднесла указательные пальцы к переносице, и тогда удовлетворенный голос произнес над ней снова:
– Ну, видишь, так ведь легче?