Но легче ей не было, наоборот, от этих вынужденных слов сердце снова зашлось в сомнении: что, если бабушка знает, что это не были искренние слезы? Что, если ее любовь недостаточна, чтобы чем-либо помочь бабушке? И Алена снова вспомнила вкус ее старческих поцелуев, и напряженность чувствования, которая возникала всякий раз, когда бабушка говорила, как ей следует жить, и неловкость за то, что она такая старая и совсем ничего не смыслит в этом мире, – и что же? – она теперь умерла и не узнает, как Алена покорит этот мир и мир поймет, какая она умная девочка, а бабушка теперь вообще ничего не узнает? И только от этой мысли у Алены вдруг полились настоящие слезы.
Кто-то стал заталкивать ей в рот сладкий блин, она отказывалась, хотя от голода и от многолюдности кружилась голова. Потом пришел священник. Всем раздали по свече, выстроили рядом с гробом, и грозный басок наполнил небольшую комнату. Казалось, даже тигр на китайском ковре погрознел и стал значителен во время отпевания. Старуха, читавшая псалмы, громче всех повторяла за священником слова и истовей всех крестилась. Вдруг у Алены закружилась голова еще больше. Злаки сельные, и спаси небесные, и огромные черные аггелы, слетевшиеся на тело рыбы божией – кита Софии. Молодой священник усмехнулся в хлипкую бороду и не преминул заметить: «Мудрость Божия!» И тогда Алена, значительно посмотрев на стоявшего подле брата и удивившись про себя тому, что он двигает губами и что-то произносит вслед за священником, повалилась назад, на отца. Зашевелились удивленные вскрики.
Отец вывел ее отдышаться во двор – даже здесь толпились люди. Служки в черных одежках бегали к грузовику, в котором, по представлению Алены, перевозили картошку: как такая машина может быть катафалком? Это ли не оскорбление для бабушки? Отец – раздобревший за эти годы – сурово курил, глядя в землю, казалось, что не скорбью он был застигнут, а тем, что Алена повела себя неправильно.
Когда бабушку вынесли, детей поместили в автобус вместе с отцом, а мама поехала вместе с сестрами и с гробом.
К кладбищу вела ухабистая дорога с ледяными окатышами, вороны застывали в стылом мартовском воздухе над опушкой. Отчего-то водитель открыл переднюю дверь, и так они ехали, хоть и было не зябко.
Гроб поставили под сенью на обдуваемом ветрами возвышении, прежде Алене казалось, что всякое кладбище находится в бору, а это выбивалось из ряда вон – оно было на безлесом яру. Мысли обессилили. Отец смотрел ей прямо в глаза и нелюбовно спрашивал:
– Теперь не грохнешься в обморок?
Даже брат, казалось, был укоризнен. Алена не любила смерти, и, видимо, она не любила бабушку. Когда настала пора подойти к гробу и попрощаться с трупом, скорбь, прежде затаенная, прорвалась из чужих душ, как гнойник, плакали даже мужчины – некоторые в голос, некоторые – делая вид, что отворачиваются от мартовского зыбкого ветра, мама чрезвычайно раскраснелась – она не была красива сейчас, казалось, она облекла свою красоту некрасотой скорби. Венец на лбу бабушки рвался от ветра. Когда Алена снова подошла к ней, ноги подкашивались, плач, доносившийся со всех сторон, раздражал, громче всех причитала старая псаломщица, она даже пробовала затянуть какой-то духовный гимн, но мужчины ее резко оборвали. Алена тупо смотрела на венец, и ей на мгновение показалось, что из Богородицы, несущей на руках Христа, складывается ее имя. Взгляд скользнул на лицо бабушки. Теперь это было лицо постаревшей Алены. Это ведь она лежала в гробу. И, обессилев, замкнув глаза и уши, Алена стала опадать и даже не ощутила ласково и скоро подхвативших ее рук.
Они сидели перед ней не как люди, а лежали, как вяленый инжир и ссохшиеся финики в плетеной корзинке. Лица насупленные, глаза набухшие, – если бы не ее должность, они бы не стали ее даже слушать, а разорвали бы, как листок бумаги, что покоился перед каждым из них – и хоть бы кто начертал на нем хотя бы круг, хоть линию во время совещания. Ее голос срывался на фистулу:
– Государство предоставляет вам все возможности: гранты, гастроли, безвозмездные премии. Что же вы малейшую его просьбу воспринимаете в штыки? Это же не мое личное мнение, если бы все зависело от меня, вы бы ставили свои спектакли открыто, хотите – голых женщин выпускайте на сцену, – кто-то из присутствующих хмыкнул, – хотите – изобретайте новый язык. Но мы, то есть государство, не обязаны сносить плевки вроде ваших, – она указала на хмыкнувшего мужчину лет сорока, который уставился на край стола перед собой, – вот зачем вы, скажите, пожалуйста, вставляете в монологи бревна – Пиноккио! – острые политические моменты? Вы не понимаете, что тем самым вы не нас делаете смешными, а весь ваш театр?
– Я за бревно оправдываться не буду, – сдавленно ответил мужчина.